— Хорошо, что он пулемет не прихватил, — сказал Гаврилов, — на память.
— Не трогайте его, — сказал Потемкин.
— Нас давно ждут!
— Вот и катись, а он пусть спит, — сказал Потемкин.
— Из одной команды, — сказал Гаврилов и подмигнул. Все засмеялись.
Потемкин стал раскладывать этюдники.
— Оставим поэтов на Олимпе!
— Пусть что-нибудь сочинят.
— Ну мы поехали, — сказал Гаврилов.
— Пока, — сказал Потемкин и грузно сел на свой стульчик.
Не дожидаясь, когда ребята соберутся и уйдут, он выдавил из тюбиков на палитру аккуратным рядком краски, прицепил масленку, налил в нее разбавителя и принялся писать широкой кистью, поглядывая на освещенные солнцем горы.
Дыдымов топтался около Потемкина, торопливо соображая, что бы такое выдать. Ага. Наклонившись к Потемкину и назойливо заглядывая ему в глаза, пропел громким, свистящим шепотом:
Нуль — цена тому поэту,
Кто пишет здесь, а не в газету!
Могучая длань описала плавную дугу и веско опустилась на холку Дыдымову, пригнув его к земле. Человечество так и не узнало, о чем там дальше поется, в этом шлягере.
— Ну-ну, Ваня, — добродушно сказал Потемкин, — дуй отсюда…
Дыдымов, обиженно оглядываясь, побежал догонять товарищей.
Когда Краснощеков проснулся, солнце стояло высоко над головой. Тело ломило, ладони нестерпимо жгло, как будто он целый день крутился в гимнастическом зале на перекладине. Большой палец на руке посинел и распух.
Краснощеков вылез из палатки. На солнце на своем стульчике сидел Потемкин. Щеки у него были в мыльной пене. На рюкзаке перед ним стоял немецкий котелок дном вверх. Поверх котелка — пустая коробка из-под сардин. Глядя в отогнутую крышку, Потемкин сбривал отросшую за две недели щетину.
— Привет, — сказал он и улыбнулся намыленным лицом. — У меня есть еще одно лезвие.
— Ушли? — спросил Краснощеков.
— Да. А я тут хорошо поработал.
Краснощеков посмотрел на расставленные вокруг этюды. Ему нравилось, как пишет Потемкин. На одном из этюдов он увидел палатку, себя, спящего поверх спального мешка, и лысые подошвы горных ботинок. Он посмотрел на ноги, нагнулся и отломил торчащий в сторону шип. Сквозь дыру в штанине рассмотрел грязное колено. «Как молодой картофель», — припомнил он и улыбнулся. Злополучный этюд. Сейчас Краснощеков рассматривал его без боязни. «Так, — бормотал он, — и это так. Удивительно». Потом он задержал взгляд на котелке, потрогал распухший палец, постучал по котелку.
— Чего ты его притащил? — сказал Потемкин.
Краснощеков перевернул котелок и ногтем соскреб со стенок остатки тушенки.
— Не скажешь ли, Саня, который нынче год? — спросил он.
И Саня, не моргнув глазом, ответил.
Потемкин был замечательным другом.
НОЧАМИ ДОЛГО КУРЯТ АСТРОНОМЫ
Легкий хлопок, будто кто-то раздавил гриб-пылевик. Снег внезапно просел, зашипел, и Юрка Тропинин, взмахнув руками, с шумом рухнул вниз.
— Откуда здесь грибы! — выкрикнул Краснощеков то, что за мгновение до этого мелькнуло у него в голове. — Юрка!
Впереди на гладком снежном склоне зеленела ледниковая трещина.
— Юрка… погоди… Юрка… — Краснощеков сбрасывал рюкзак. — Сейчас, сейчас…
Вздрагивающими руками он достал веревку. Только-только достанет до края трещины! На концах веревки он сделал две петли, яростно, рывком затянул узлы, воткнул ледоруб в наст, сел на него, несколько раз подпрыгнул, каблуком вбил в слежавшийся снег, привалил рюкзаком. Одну петлю он укрепил на ледорубе, в другую влез ногами, подтянул до подмышек.
— Пошел, пошел! Живее!
Держась за веревку, он подполз к краю трещины. Трещина была узкая, ничего не стоило ее перешагнуть. Но в том месте, где провалился Юрка, она обтаяла по краям и представляла собой небольшую воронку, узкое горло которой уходило назад, под Краснощекова.
— Юрка-а-а! — крикнул Краснощеков.
— А-а-а! — хлестнуло по лицу эхо. Краснощеков от неожиданности отпрянул назад. Он нервно рассмеялся, но тут же взял себя в руки, заглянул в трещину и крикнул:
— Юрка! Ты жив?
— Жив? Жив? Жив?
Краснощеков напряженно прислушался — звенели падающие сосульки, далеко внизу глухо шумела вода. Краснощеков зарылся лицом в колючий снег.
И вдруг:
— И-и-ма-а! А-а! — донесся, как из загробного мира, голос Юрки. — Ди-ма-а! А-а!
Краснощеков чуть не свалился в трещину.
— Юрка! Я сейчас, мигом!