Огромные туши казались странно плоскими, усохшими, словно частью погрузились во влажную мягкую землю. Троишину стало мерзко, он отвел взгляд.
– Двух старых бросили… А остальных увезли… Чуть меня не застрелили… Заперли в избе и сказали: если высунусь, убьют… А потом я через окно вылезла - и к вам… Еле добежала… Господи, они же к людям привыкли… Морды тянули, думали, угостят… А эти в упор били… Геннадий Андреевич, слышите?
Варя еле мoгла стоять - прильнула к Троишину, едва не повисла на ватнике, ее трясло крупной дрожью.
– Варя, Варя… - Троишин обнял девушку за голову. - Я понимаю, Варя.
И вдруг сам себе стал омерзителен - тряпка, муха, сонная.
– Варя! - крикнул он так, что по горлу резануло. - Ты вызвала милицию? Рация, Варя! Где?
Девушка сразу притихла, подняла испуганное лицо - щеки влажные, веки опухли.
– Они ее разбили, - проговорила тихо.
– Идиот, - со стоном обругал себя Троишин. - Какая у них машина?…
– Большая… Самосвал, кажется… Ой, Геннадий Андреевич! Их же трое. С ружьями. - Глаза Вари осветились новой тревогой, за него.
– Номер запомнила?
– Что вы, Геннадий Андреевич… Какой там номер…
“Газик” выскочил на край болота и замер.
Здесь они повернули направо, к развилке… Можно бы сразу ио просеке, но побоялись. И сделали ошибку. Крутануть крюк вокруг боэгота, чтобы выйти на шоссе, - часа три. На тяжелом грузовике, да еше с грузом. - и побольше того. Значит, можно догнать еще в лесу… Лес - это единственная надежда. Выручай, лес.
Через полчаса “газик” пристроился как хвост к тяжелому КрАЗу - тот грузно катил по дороге, разделявшей участки двух лесничеств, и поднимал в воздух фонтаны грязи, так что следом за ним путь оставался отчасти укатанным и незатопленным.
Троишин быстро заметил - КрАЗ прибавил ходу, даже стал задевать краями бортов стволы деревьев, срывая кору и ветви. Перед Троишиным на дорогу сыпались листья и древесные обломки. Троишин держался позади метрах в сорока, чтобы не забрызгали ему грязью ветровое стекло и чтобы не оказаться застигнутым врасплох, если КрАЗ неожиданно тормознет.
Погоня развивалась медлительно. Минут двадцать колесили по лесу, потом выехали на шоссе.
Троишин вновь разозлился на себя: теперь за то, что, по сути, ничего не сможет с браконьерами сделать. У них и КрАЗ и ружья. Варя была права… Ну догонит, а дальше что? Что придумать? А потом лес кончится и тогда - все. Конец.
За этими мыслями Троишин едва не прозевал опасность: КрАЗ слегка сбавил ход, на правую подножку осторожно вылез один из браконьеров, с густыми пшеничными усами, и, ухватившись за угол борта, с левой руки прицелился в Троишина из карабина.
– А, скотина!
Троишин спрятался за КрАЗом.
Лес кончался. Скоро начнется поле. Ничего худшего вообразить нельзя. Еще пять-шесть километров - и конец. Удерут мерзавцы…
Какие там пять! Шоссе поднималось на холм, перевалить его - и лес скроется позади, за пригорком… Глупая смерть…
Ничего не смог…
Троишин стиснул руль, так что пальцы побелели. Страшная злоств- закипела в душе. Он приноровился к вилянию КрАЗа, подстроился к нему - и вдруг резко сорвался с ритма, выскочил сбоку от грузовика и нырнул передом “газика” прямо под кузов.
Грузная туша КрАЗа начала сминать крыло и бампер, выдавила передние колеса, по ветровому стеклу рассыпалась паутина трещин. Грузовик стало разворачивать боком, потянуло в кювет, он как-то натужно застонал, затрясся кузовом… Загремела по земле решетка радиатора… КрАЗ все наезжал на “газик” - и ни.как не мог наехать, заламывал ему капот, тащил за собой под откос.
Последнее, что видел Троишин, - как странно медленно переворачивался КрАЗ кверху брюхом, отчаянно вертя толстыми грязными колесами, а из кузова вываливались, судорожно дергая ногами, большие лосиные туши.
– Ну как там дела? - Участковый напряженно всматривался в глаза хирургу, пытаясь угадать правду еще до ответа.
Хирург глубоко затянулся и тут же брезгливо отбросил в сторону окурок папиросы, сгоревшей до гильзы.
– Плохо… Плохи у него дела… Сильные повреждения позвоночника… Это паралич, Василий Николаевич… Полный паралич. Он вряд ли даже когда-нибудь сможет говорить.
Участковый снял фуражку, достал платок, вытер лоб. Постоял, помолчал, глядя перед собой в пол.
– Гады… Такого человека покалечили… Жаль, незнакомы вы с ним, Миша.
Хирург тяжело вздохнул.
– Да, не каждый сможет на такое решиться… Даже на на войне. Браконьерам тоже досталось. До черта переломов. А усатый умер. Ночью. Весь череп был разбит.
Участковый еще больше помрачнел.
– Веселая получилась охота, - вдруг попытался он пошутить, но только скривил губы и махнул рукой.
– И вот еще что. Я ведь вам главного не сказал, Василий Николаевич. Самое странное, будто лесник сломал себе позвoночник давно, не менее десяти лет назад. Рентген показывает… И паралич - от этого… Тоже вроде как десять лет должен он параличом страдать… А ведь он за рулем сидел…
– Ты что, Миша… Он же лесником десять лет как работает.
– Вот и странно… Совершенно непонятно. А кроме этого, всего-то несколько ушибов и ссадин… И у него на руке… на правой, этот браслет был надет. С надписью.
Хирург достал из кармана халата браслет с пластинкой, какие носят гонщики.
– Может, знаете, что это такое?
Участковый надел очки.
– “А. С. Кузнецов. Москва. Кутузовский проспект…” Адрес… И телефон… Подожди, Миша… Мне Гена когда-то, кажется, говорил: если с ним что случится, сразy вызывать… вот этого самого Кузнецова.
Кузнецов прибыл наутро.
– Все-таки попал ты в историю. Ах, Генка, Генка… -Он улыбался, но чувствовалось, что на улыбку эту ушло много сил. - Ну ничего. Сейчас мы тебя поднимем. Кроме позвоночника, ничего не повреждено? Вы уверены? - обратился Кузнецов к хирургу.
– Уверен, - немного растерянно ответил тот, пытаясь сообразить, что теперь может произойти.
– Прекрасно, - обрадовался Кузнецов. - Тогда доставайте носилки, грузим его в “Скорую” и везем в лес… Тут у вас до ближайшего сосняка километров пять будет?
– Семь… Но ведь… Я не понимаю…
– Это трудно объяснить. Нужно увидеть… Делайте, пожалуйста, что я прошу. Раз уж вызвали.
Хирург пожал плечами.
“Скорая” остановилась на опушке. Тройшина вынесли из машины. Прикрыли плащом - снова моросил дождь.
– Сейчас попрошу вас в сторонку… Сядьте в машину, что ли… Не нужно, чтобы рядом было много народу… Так еглу труднее.
Кузнецов умоляюще посмотрел на хирурга, медбратьев и участкового, отлично понимая их подозрительное изумление.
Они подчинились. Кузнецов присел перед носилками на корточках и стал ждать.
Минуты через три лицо Тройшина покраснело, на лбу выступили крупные капли пота. Потом он тяжело приподнял одну руку, другую… Наконец, сел и сам - словно медленно, с трудом просыпался от тягостного сна.
– Ну и отлично! - облегченно выдохнул Кузнецов и осторожно тронул плечо друга.
– Спасибо, Саша. - Троишин дотянулся до его руки, слабо пожал ее. - Я пока тут посижу, а ты пойди, объясни.
– Хорошо, - засмеялся Кузнецов.
Зрители смотрели на Тройшина во все глаза и, казалось, потеряли дар речи.
– Ну как? - сказал Кузнецов громко, чтобы они немного опомнились. - Вы молодцы. Когда я впервые это увидел, чуть в обморок не упал.
Участковый, хирург и медбратья ошеломленно глядели на Тройшина, который сидел, подперев голову руками.
– Он ведь физик. В нашем институте работал, - начал Кузнецов. - Занимался энергодинамикой растительных сообществ. Он когда-то нашел какую-то связь с лесом… Я пока что этого не понимаю. Никто не понимает. Даже сам он, вероятно… Лес как бы принял его за… часть самого себя. Гена не был атлетом, но в лесу он смог бы побить любой мировой рекорд. Я видел кое-что такое… Как-то были с ним на охоте… Там у лесозаготовителей трактор застрял. Так Гена его взял и вытащил вместе с грузом - семь здоровенных бревен. Просто руками. А потом глупое несчастье, В финской бане поскользнулся - поломал позвоночник. Потом как-то я вспомнил про его способности или свойства… Ну что значит - вспомнил: дошло до меня… Дай, думаю, попробую. Получил разрешение. Отвез его из больницы в лес… После неделю в себя прийти не мог… Такие вот дела. Без леса ему нельзя. Без леса он - конченый инвалид.