Выскочив с затопленной дороги, “газик” остановился у ворот.
Придерживаясь за дверцу, чтобы не поскользнуться при выходе, Троишин ступил на землю. Первое, что бросилось ему в глаза, - свежие, вызывающе угловатые следы покрышек тяжелого грузовика; они вели по прямой от ворот через смятый кустарник по просеке, к болоту. А сразу за воротами, у бревенчатой ограды, на земле лежали два мертвых лося, оба с пробитыми шеями. Головы животных окружали темно-бурые пятна, здесь трава и обрывки сена слепились в грязные пучки.
Огромные туши казались странно плоскими, усохшими, словно частью погрузились во влажную мягкую землю. Троишину стало мерзко, он отвел взгляд.
– Двух старых бросили… А остальных увезли… Чуть меня не застрелили… Заперли в избе и сказали: если высунусь, убьют… А потом я через окно вылезла - и к вам… Еле добежала… Господи, они же к людям привыкли… Морды тянули, думали, угостят… А эти в упор били… Геннадий Андреевич, слышите?
Варя еле мoгла стоять - прильнула к Троишину, едва не повисла на ватнике, ее трясло крупной дрожью.
– Варя, Варя… - Троишин обнял девушку за голову. - Я понимаю, Варя.
И вдруг сам себе стал омерзителен - тряпка, муха, сонная.
– Варя! - крикнул он так, что по горлу резануло. - Ты вызвала милицию? Рация, Варя! Где?
Девушка сразу притихла, подняла испуганное лицо - щеки влажные, веки опухли.
– Они ее разбили, - проговорила тихо.
– Идиот, - со стоном обругал себя Троишин. - Какая у них машина?…
– Большая… Самосвал, кажется… Ой, Геннадий Андреевич! Их же трое. С ружьями. - Глаза Вари осветились новой тревогой, за него.
– Номер запомнила?
– Что вы, Геннадий Андреевич… Какой там номер…
“Газик” выскочил на край болота и замер.
Здесь они повернули направо, к развилке… Можно бы сразу ио просеке, но побоялись. И сделали ошибку. Крутануть крюк вокруг боэгота, чтобы выйти на шоссе, - часа три. На тяжелом грузовике, да еше с грузом. - и побольше того. Значит, можно догнать еще в лесу… Лес - это единственная надежда. Выручай, лес.
Через полчаса “газик” пристроился как хвост к тяжелому КрАЗу - тот грузно катил по дороге, разделявшей участки двух лесничеств, и поднимал в воздух фонтаны грязи, так что следом за ним путь оставался отчасти укатанным и незатопленным.
Троишин быстро заметил - КрАЗ прибавил ходу, даже стал задевать краями бортов стволы деревьев, срывая кору и ветви. Перед Троишиным на дорогу сыпались листья и древесные обломки. Троишин держался позади метрах в сорока, чтобы не забрызгали ему грязью ветровое стекло и чтобы не оказаться застигнутым врасплох, если КрАЗ неожиданно тормознет.
Погоня развивалась медлительно. Минут двадцать колесили по лесу, потом выехали на шоссе.
Троишин вновь разозлился на себя: теперь за то, что, по сути, ничего не сможет с браконьерами сделать. У них и КрАЗ и ружья. Варя была права… Ну догонит, а дальше что? Что придумать? А потом лес кончится и тогда - все. Конец.
За этими мыслями Троишин едва не прозевал опасность: КрАЗ слегка сбавил ход, на правую подножку осторожно вылез один из браконьеров, с густыми пшеничными усами, и, ухватившись за угол борта, с левой руки прицелился в Троишина из карабина.
– А, скотина!
Троишин спрятался за КрАЗом.
Лес кончался. Скоро начнется поле. Ничего худшего вообразить нельзя. Еще пять-шесть километров - и конец. Удерут мерзавцы…
Какие там пять! Шоссе поднималось на холм, перевалить его - и лес скроется позади, за пригорком… Глупая смерть…
Ничего не смог…
Троишин стиснул руль, так что пальцы побелели. Страшная злоств- закипела в душе. Он приноровился к вилянию КрАЗа, подстроился к нему - и вдруг резко сорвался с ритма, выскочил сбоку от грузовика и нырнул передом “газика” прямо под кузов.
Грузная туша КрАЗа начала сминать крыло и бампер, выдавила передние колеса, по ветровому стеклу рассыпалась паутина трещин. Грузовик стало разворачивать боком, потянуло в кювет, он как-то натужно застонал, затрясся кузовом… Загремела по земле решетка радиатора… КрАЗ все наезжал на “газик” - и ни.как не мог наехать, заламывал ему капот, тащил за собой под откос.
Последнее, что видел Троишин, - как странно медленно переворачивался КрАЗ кверху брюхом, отчаянно вертя толстыми грязными колесами, а из кузова вываливались, судорожно дергая ногами, большие лосиные туши.
– Ну как там дела? - Участковый напряженно всматривался в глаза хирургу, пытаясь угадать правду еще до ответа.
Хирург глубоко затянулся и тут же брезгливо отбросил в сторону окурок папиросы, сгоревшей до гильзы.
– Плохо… Плохи у него дела… Сильные повреждения позвоночника… Это паралич, Василий Николаевич… Полный паралич. Он вряд ли даже когда-нибудь сможет говорить.