Сверху, над матовыми вершинами горного хребта, сквозь пепельно-сизое небо, которое, казалось, провисло под тяжестью ядовитых испарений, едва обозначался, бледный диск восходящего солнца.
Внизу, под окнами, на площади, стояла угрюмо молчащая толпа. В черных, воронено поблескивающих защитных комбинезонах и в респираторах, эти люди напоминали хищных чудовищных птиц, поджидающих жертву. Увидев колыхание портьеры, толпа инстинктивно вскинула к окну руки.
Мать, нахмурившись, погрозила толпе кулаком и с ненавистью прошептала:
— Опять вы тут, идиоты несчастные! Все равно не будет по-вашему!
И тут до ее слуха с улицы донеслась нежная серебристая мелодия. Это была «Колыбельная» древнего Моцарта. Так звучит клаксон машины, которая возит Главу Сената. Именно он и подъехал сейчас ко Дворцу ребенка.
Мать видела, как машину обступила возбужденная гудящая толпа, как Глава, выйдя из машины, помахал над головой листком бумаги, что-то сказал, и толпа успокоилась. Глава вошел во Дворец, а скопище людей осталось на площади, в жадном ожидании уставившись на окно детской комнаты.
Женщина заволновалась. Так бывает у матерей в моменты, когда их детям грозит опасность. Встревоженная, стала вслушиваться в возбужденные голоса, которые с приходом Главы стали раздаваться в соседней приемной.
И от того, что она смогла расслышать, сердце матери забилось еще тревожнее. Приезд Главы Сената во Дворец ребенка не сулил ей ничего хорошего.
Как только Глава Сената вошел в приемную, его сразу же взяли в кольцо. Тут были дежурные врачи, члены «Общества спасения ребенка», работники радио и телевидения, представители прессы.
Сняв с лица респиратор и с удовольствием вдохнув очищенный кондиционерами воздух, приехавший хотел было сначала справиться о здоровье ребенка, но вокруг него сразу же забурлили страсти.
Перебивая один другого, каждый старался сказать свое, и поэтому что-либо понять тут было невозможно. Чтобы навести хоть какой-то порядок в поднятом гвалте, Главе долго пришлось держать руки над головой, требуя тишины.
— Не все сразу. Не все! Говори ты первым, Вилли.
— Это возмутительно! — начал, тряхнув седой головой, метр медицины. — Она полагает, что ребенок выздоровел и можно обойтись без нас… А если у девочки опять наступит критическое состояние? Что она будет делать без врачей?!
— Она слишком молода, а ребенок — надежда общества, и мы можем потерять его…
С профессиональной ловкостью оттеснив врачей, к Главе Сената пробилась группа телерепортеров:
— Она не позволяет вести передачи на большие уличные экраны! Народ хочет видеть ребенка каждый день! Это его право!
В углу приемной валялись разбитые телекамеры, лежал на боку сломанный пульт.
Две старые дамы с повязками и эмблемами «Общества спасения ребенка», перебивая друг друга, громко затараторили, захлебываясь от негодования:
— Лишить ее материнства!
— Она сумела родить, но не сбережет дитя!
От выкриков в приемной опять стало шумно, и Главе вновь пришлось поднимать руки, восстанавливать порядок.
— Я принес из Сената постановление о лишении матери родительских прав…
Все нестройно поддержали:
— Правильно решил Сенат…
— Давно пора…
Глава поднял руку вверх:
— Кто пойдет со мной? Мне нужны трое. При свидетелях я зачитаю ей Постановление.
Молчание.
— Вот вы, вы и вы! Именем Сената!
Две дамы из «Общества спасения» стали жаловаться, что мать оставила на их лицах синяки, что она кусалась и дралась с ними.
— Мы хотели экспроприировать у нее ребенка…
— Самоуправство непозволительно, — покачал седой головой Глава, сложил листок с Постановлением и спрятал в карман фрака.
Глава постучал в дверь и громко произнес:
— Откройте! Именем Сената!
Щелкнул замок, и Глава вошел в комнату.
Юная женщина в длинном платье, тряхнув русыми волосами, шагнула навстречу Главе, как бы заслоняя собою находящегося сзади нее, в потайной комнатке, ребенка.
— Здравствуйте, милочка моя, — мягко заговорил он. — Как же вы строги с персоналом…
— Они тянут руки к малышке…
По пунцовым щекам ее текли слезы, губы вздрагивали.
Он ласково поглядел на дверь спальни:
— Kaк она там?
Юная мать, разбросив руки, как бы закрывая вход в спальню, сказала: