Неудивительно, что через две недели полета Константину Атирову до чертиков надоела эта талантливая, но очень уж претенциозная толпа, и у него появилась мысль как-то освободиться от утомительного общения с этой публикой.
Свою лепту в настроение Атирова внес и Свен, когда пришел в рубку поплакаться Константину. Маркелли жаловался, что его владения — машинное отделение — делегации посещают три раза в день и допекают расспросами. Но самое обидное заключалось в том, что художники и музыканты на самом-то деле ни черта не понимают в технике, задают вздорные вопросы и при этом остроумно вышучивают механика. Да, сказал Свен, с юмором у меня плоховато, я не умею парировать шутки и оказываюсь в жутком и смешном положении. Более того, привыкнув ко мне, эстеты начинают учить меня, как мне работать.
Константину Атирову стало обидно за себя и за Свена; поэтому он решил что-то предпринять. Он заперся в рубке и не думал никого к себе пускать. Скоро у него родился замечательный план, и он решил его осуществить.
Однажды утром на корабле завыли сирены аварийного сигнала. В громкоговорителях внутренней связи раздался взволнованный голос Атирова:
— Внимание! Крупный астероид столкнулся с нашим кораблем. Обшивка в рубке повреждена. Перехожу на аварийный режим работы. Дорогие пассажиры, я прошу соблюдать спокойствие и не отвлекать экипаж от работы.
Атиров надел скафандр, повертелся для приличия перед глазком телекамеры. По его словам, из-за поломок вход в рубку оказался заклиненным, поэтому ему придется остаток пути довольствоваться одиночеством. Но рубку он не покинет, ибо обязан управлять кораблем.
После этого камера отключилась — сломалась. Она получила повреждение при столкновении с астероидом. С капитаном оставалась только радиосвязь, но и она действовала крайне нестабильно, грозясь в любой момент выйти из строя. Поэтому капитан пользовался ею очень осторожно.
Из-за столкновения с астероидом на корабле нарушились системы жизнеобеспечения, перестал поддаваться контролю тепловой автомат, автомат регенерации воды, часть бытовой техники.
И за Свеном по коридорам и отсекам корабля ходила теперь большая толпа пассажиров, они просили отремонтировать то один, то другой прибор. Естественно, что служителям муз очень хотелось ходить бритыми, умытыми и спать в прохладных помещениях.
Так продолжалось около недели, и однажды перед посадкой на Землю, когда Атиров сидел в уединении в рубке и играл сам с собой в шашки, люк тихонечко отодвинулся в сторону и появился Свен.
Атиров посмотрел на него с укоризной:
— Почему пришел без вызова? У меня же в рубке космический вакуум и без скафандра нельзя находиться…
— То-то я смотрю, что ты совсем ослаб без кислорода, — улыбнулся Свен. — Ишь разлегся, даже завидно. А тишина-то какая!.. Но я пришел по делу. Слушай, кончай крутить регуляторы на своем пульте. Меня пассажиры и так уже в ранг внука солнца возвели и не сводят с меня открытых ртов. Обещано написать с меня пять портретов, посвятить мне три поэмы, сочинить в честь меня космическую оперу; трое обещают написать от моего имени космическую эпопею.
— Слушай, а как ты догадался?
— Я вначале чуть не поверил в аварию, — сказал Свен. — Уж больно все было натурально. Потом присмотрелся к автоматам. И что получается? Уж больно все по системе. Во-первых, ни в одном общественном помещении ничего не сломалось, я имею в виду столовую, клуб, баню, бассейн. Зато в жилых помещениях! Тут ты уже постарался создать за минимум времени максимум неудобств для пассажиров…
— А знаешь, почему я так поступил? Мне стало обидно за тебя и за твою профессию механика. Ведь ты практически один обслуживал в эти дни всю эту компанию, а они только кичатся и каждый из них считает себя самой большой знаменитостью. А отрегулировать температуру не могут! Вот и получается, что без тебя ни на шаг никуда… Могу честно сказать, что самая большая знаменитость в эти дни и в этом секторе пространства — это ты, механик Свен! Ибо в тебе нуждается сейчас больше всего людей.
Потом Атиров подумал и еще раз повторил:
— Да, самая большая знаменитость не только в космосе, но и на Земле — человек дела. Только так. Поэтому иди и работай. До посадки — пять часов…
Валерий Губин
ДЕСЯТЬ МИНУТ В ПОДАРОК
Я приехал в Ригу в командировку на всесоюзный симпозиум по проблемам управления. Симпозиум проходил в Доме ученых на Рижском взморье. Вечером по окончании заседания должен был состояться концерт. Сидеть в душном зале мне не хотелось, и я пошел прогуляться. Шел по бесконечно длинным улицам, тянущимся параллельно пляжу, было тихо, только шумело море из-за дюн, и пустынно, поскольку дачный сезон еще не начался. Дома стояли с закрытыми ставнями, редкие прохожие не мешали мне думать.
Пару раз я вышел к морю, но холодный ветер снова загнал меня к домам. Здесь прошло мое детство: всевозможные санатории и пионерские лагеря, куда мать забрасывала меня на все лето, бесконечно уставая за зиму от моего шумного существования. Детские переживания, радости и тревоги постепенно возвращались вместе с памятью о безвозвратно ушедших годах, наполняя меня грустью.
Незаметно я прошел порядочный кусок, смеркалось, пора было поворачивать назад. И уже решив повернуть, я увидел дом, деревянный, двухэтажный, с верандами, с разноцветными стеклышками по углам больших окон. В этом доме я в пионерском лагере провел подряд пять или шесть летних каникул. Здесь я в первый раз влюбился в девочку из старшего отряда, здесь просыпался по ночам и долго лежал, слушая, как шумит море, а по утрам, открыв глаза, видел, как раскачиваются кроны сосен за окном.
Я долго стоял, разглядывая дом, темный, пустой, с заколоченной досками дверью, и во мне вдруг начала шевелиться странная мысль, которая и раньше, уже много лет не давала покоя — куда же делись все эти годы, такие живые, плотно наполненные моими ощущениями, словами, запахами моря, травы, высохшего дерева, моими радостями и горем. Сколько раз, обиженный кем-нибудь, я забирался в те кусты у забора и безутешно плакал там, и мне каждый раз казалось, что мое горе так огромно, что оно никогда не пройдет. Сколько раз я радовался здесь незначительным удовольствиям детства — купанию в море теплым вечером, чернике в лесу или лишней порции компота, — в то время они казались мне вполне достойными той энергии, которую я на них тратил. Неужели все это исчезло без следа и живет лишь жалкой призрачной жизнью в глубинах моей памяти? Ведь это была не только моя жизнь, она тесно переплеталась тогда с десятками других жизней — я зависел от них, а они от меня, а потом все исчезло, как будто никогда не существовало. На секунду показалось до жути странным — много людей: дети, взрослые, врачи, повара — все это жило, шумело, суетилось, а теперь я стою и ощущаю, что ничего этого больше нет. Так прочно все кануло в небытие, в темную воду забвения, что даже кругов на поверхности не осталось. Большинство взрослых из моего детства, наверно, уже умерло, да и сам дом, судя по его виду, кажется, назначен на снос, в нем явно несколько лет уже никто не жил. Мне стало невыносимо грустно, я повернулся, чтобы пойти прочь, как вдруг почувствовал, что дом меня не пускает. Он стоял, в сумерках нависший надо мной серой глыбой с темными окнами-глазницами, и не отпускал.