Видение между тем начинает тускнеть, расплываться.
Руки Стаффорда, кажется, сжимают затихающий вихрь, но, бессильные, скользят по столу. Еще мгновение — и конец.
Лейн наотмашь (на следствии она скажет: «А что было делать?») ударяет рукой по белому с хрусталем. Так бьют овода, севшего на колено, — впопыхах и наверняка. Под рукой звякает, хрустит, разом опадает вращение вихря, исчезает размытость форм, перед Стаффордом и Лейн — аппарат. От удара он скользит по столу — к краю, Стаффорд ложится на стол, чтобы задержать, но аппарат падает на пол. Опять звон, что-то дробно катится по паркету — и все стихает.
— Что ты сделала, Лейн? — В глазах Стаффорда ужас.
Лейн, белая, как стена, овладевает собой:
— Все, Стаффорд. Кончилась Вахта. Получай премию.
Закрыла лицо руками и разрыдалась.
Распахнулась дверь, в комнату вбегают люди, члены Комитета, их двое. Кидаются к аппарату.
— Боже мой! — бормочет один. — Возможно ли?…
Второй, завладевший аппаратом, прижимает его к себе, словно боясь, что модель опять исчезнет.
Лейн опускает руки, бледность сходит с ее лица. Стаффорд стоит у стола как вкопанный.
Еще появляются люди — ученые, которых подняла сигнализация, вахтенные, готовившиеся к смене.
Член Комитета, завладевший моделью, все еще не может сдвинуться с места, второй, отыскивая под столом отскочивший рычажок, бесконечно повторяет:
— Возможно ли? Возможно ли?
Но все уже свершилось.
Прежде всего встала задача — изучить модель и по ее образцу сделать Машину. К счастью, повреждения от удара оказались несущественными: отломился один из рычажков, кусочек панели.
Сразу же был создан мозговой центр по изучению аппарата.
И начались сюрпризы. Двойная решетка с несовпадающими отверстиями оказалась двигателем машины, преобразователем времени в вакуум. Точнее — это аннигилятор, в котором время, сгорая, создавало вакуум в самом себе, придавая этим машине момент движения: машина втягивалась в вакуум — само время ее толкало. Чем больше сгорало времени, тем быстрее двигался аппарат. Все гениальное — просто, убедились исследователи.
Путь к созданию Машины был открыт.
Но, как и везде, великое и смешное в «Тайм-Хаузе» шли рука об руку. Пока инженеры бились над тайной двигателя, Комитет провел расследование о «рукоприкладстве» Лейн.
— Как вы решились на такой грубый поступок?
— А что было делать? — ответила Лейн.
— Вас учили — что делать.
— А вы попробуйте, — возразила девушка, — за сотую долю секунды остановить аппарат!
— На это вы прошли техотбор, тренировки.
— Да, я тренировалась еще и дополнительно.
— Поясните.
— Построила модель и тренировалась по шестнадцать часов в сутки.
— И что?
— Пришла к выводу, что так модель не остановишь.
— Почему об этом не доложили Комитету?
— Мне ли спорить с авторитетами?
— И вы знали, что станете действовать не по инструкции?
— Сделала как сделала…
— Заранее действовать не по инструкции?
— Заранее, — согласилась Лейн.
— Но вы предполагали, что повреждения могут быть непоправимыми?
— Исправлять повреждения — дело техники.
Комитет был настроен миролюбиво, ведь «мудрые, — писал Гюго, — не строги». Да и кончилось все благополучно, тайна двигателя разгадана — Машина будет. Посовещавшись, Комитет принял решение: сто тысяч фунтов присудить ей, единственной девушке, вахтенному Лейн Баллантайн.
Машину изготовили через год. Испытали в лаборатории. Машина двигалась в прошлое, в будущее — пока на час, на день: конструкторы испытывали параметры.
Когда наконец протокол был подписан, занялись вопросом: куда направить первые рейсы? Большинство высказалось за прошлое — дочеловеческое прошлое, чтобы внезапное появление людей из двадцать первого века не породило у отдаленных предков мифов и культов. Рейсы были нацелены на палеогеновую эпоху — до тридцати, тридцати пяти миллионов лет назад. Машина была двухместной, и в первую пару исследователями назначили доктора физических наук Девиса и профессора Прайса.
Снаряжения, взяли немного: киносъемочную, звукозаписывающую аппаратуру, вмонтированную в очки, в авторучки; звукозаписывающий кристалл вставлен в перстень на руке Прайса. Приходилось, как при полете в космос, — учитывать граммы полезного груза.
Проводы состоялись в лаборатории, были будничными: прошлые волнения пережиты, новые — впереди.
— В путь добрый.
Тронут рычаг. Машина затуманилась, качнулась, качнулся в комнате воздух. И все исчезло.
Для тех, кто остался в лаборатории.
Девис и Прайс были отданы на милость Машины. Машина была запрограммирована так, что из кризисной ситуации могла вернуть исследователей быстро назад. Предусматривалось две остановки: в миоцене и олигоцене. Сразу же предстояло положиться на автоматику. Но Девис повел машину на ручном управлении: мало ли может встретиться неожиданно интересного!
Закружились на циферблатах стрелки, замелькали цифры пройденных веков и тысячелетий. Солнце металось по небу, потом наступила мгла — ледниковый период. Опять солнце, и опять ледниковый период — так до десяти волн. Потом выскочили из оледенений в смутную зелень континентального климата.
Сделали первую остановку. Холмы, река, в которой трудно было узнать Темзу, когда-то еще река будет названа Темзой. Пока что на Земле не было ни одного географического названия. Остановились в осени. Лес был желтым и красным. Небо в этот час голубело. От реки веяло холодом. Стояла тишина, как будто все живое уснуло. В воздухе не было птиц.
— Интересно, сейчас существуют миграции? — спросил Девис.
Прайс молча пожал плечами. В первобытной тишине странно прозвучал человеческий голос. Девис заметил это и смолк.
Вечернее солнце пристально глядело на них. Девис поежился.
Не от холода — от этого взгляда.
Воздух был стеклянный, с блеском, нигде ни дымка. Да и откуда ему быть?
Забрались в кабину — и опять бешеный бег стрелок, смутное мелькание за окном.
Второй раз остановились в олигоцене.
Та же река, холмы. Чуть затуманенный день, мошкара в воздухе. Лес поредел, некоторые холмы обнажились, будто бы облысели. Видимо, наступила полоса засушливых тысячелетий. Даже река заметно сузилась. И тут исследователи впервые услышали звук — трубный звук, несомненно, трубило хоботное животное. Да вот оно: раздвинулись камыши, коричневая громадина на коротких ногах, поводя хоботом, появилась ярдах в двухстах от Машины. Затрубила. Почуяла присутствие посторонних? Это была самка. Вслед за ней из камыша вылезли двое детенышей, величиной с крупных телят.
— Пожалуй, они встревожены, — сказал Прайс.
Самка с минуту оглядывала пришельцев, хобот ее шевелился, она нюхала воздух. Во всяком случае, у животного страха заметно не было. Исследователи тоже не чувствовали страха — смотрели.
Отнюдь противоборства здесь не было, каждый оставался сам по себе. Хотя и можно встречу оценивать как символическую. Животное повернуло назад в камыши. Детеныши, потоптавшись на месте, последовали за матерью, и семейство, так же внезапно, как появилось, исчезло в зарослях.
— Во всяком случае, нас предупредили, что мир населен и занят, — засмеялся Девис.
— Хорошо, хоть это не носороги, — сказал Прайс. — Те кинулись бы на нас без предупреждения.
— Подумаешь, деликатность, — проворчал Девис и полез в Машину.
Преодолев глубь эпох на полмиллиона лет, они уже хотели возвращаться, как вдруг в динамике на запястье Прайса запело: три коротких сигнала, три длинных, три коротких — SOS.
— Бог мой! — воскликнул Девис.
Морзянка пела: SOS, SOS…
— Ущипните меня, Прайс!
— SOS, SOS, SOS…
Девис резко затормозил.
Минуты две исследователи слушали сигнал бедствия. Непостижимо!
— Однако… — Прайс порылся в портфеле, достал пеленгатор. — Северо-северо-запад, — отметил вслух. — Пошли?
Первый выскочил из кабины.
— Будто бы совсем близко.
Они поднялись на холм — звук усилился. Спустились в лог.