Студент покачал головой.
— Н-да, мы действительно люди разных миров. — Он с достоинством представился: — Павел Николаевич Линдберг, студент-политехник.
Холмов назвал себя, и они скрепили знакомство рукопожатием.
— Цель моего… так сказать, визита — ознакомление с этим устройством в порядке, что ли, обмена опытом; в «Ниве» я увидел фотографию, — вдохновенно начал Ростислав, а студент будто про себя подтвердил: «Был у меня на днях проныра-корреспондент» и усмехнулся, увидел фотографию и не сумел понять хотя бы принципа действия приборов…
Линдберг весело закончил за него:
— И захотели посмотреть на человека, который опередил развитие науки более, чем на столетие. Извините, но принцип своей установки я обязан держать в строгом секрете. Да-с, есть на то высшие соображения, и посвящать вас в них я не имею права. Если желаете, покажу портативный вариант в действии. Но не здесь.
Холмов кивком дал согласие.
— Только вам придется переодеться, иначе первый же полицейский сволочет такого красавца под белы руки в участок, а то и в городовую часть. Там вам покажут двадцать первый век. Вы ведь обычный человек из того же теста, что и все мы?
— Из мяса и костей. Просто совокупность атомов, составляющих мое «я», рекомбинирована для данного отрезка времени. В этом, грубо предположительно, суть информационного путешествия.
Линдберг нырнул в нишу и поманил за собой Холмова.
— Мы одного роста. Переоденьтесь в мое запасное платье. Здесь есть и рубашка и галстук, — показал он на вешалку.
Холмов снял с себя серебристый функциональный костюм с прессованными гофр-складками на коленных и локтевых сгибах, содержание карманов быстро переложил в новое одеяние. Через две минуты Линдберг осматривал его в студенческой форме, удивленно цедя:
— Оказывается, одежда сильно меняет внешность. Мы похожи друг на друга, как близнецы. Скажите по чести — у вас в роду не было случаем Линдбергов?
Холмов, к своему стыду, родословной своей дальше деда не знал и пробормотал что-то уклончиво. Линдберг тем временем совал в портфель какие-то свертки и детали установки, лежавшие на столе. После этого он решительным тоном объявил, что готов ехать, и предложил спуститься на Невский. Холмов, выйдя на проспект, отметил, что он за сто лет изменился, но не кардинально. Пока Линдберг на мостовой высматривал свободного извозчика, мимо Ростислава прошел господин в черной пиджачной паре и котелке, с черным же зонтом в руках и со странно изуродованным носом — треугольным, сплющенным, с одной заросшей ноздрей. Вообще все петербуржцы, казалось, одевались исключительно в темное платье, но этот прохожий запомнился Холмову. И еще плавно прошли две очень красивые дамы, тоже в темных и длинных юбках. Они отвлекли внимание Ростислава.
Линдберг уже махал рукой из закрытой пролетки:
— Садитесь же, Холмов!
Рысачок бодро зацокал копытами, пролетка заколыхалась на мягких рессорах. Линдберг велел извозчику ехать на Петроградскую и далее по Приморскому шоссе за город. Отвалившись на пухлую кожаную обивку, Линдберг несколько минут молчал, изучая лицо Холмова.
— Я не хочу спрашивать об известном вам, очевидно, ближайшем будущем России и мира, — заговорил он неполным голосом, на что Холмов лишь молча кивнул, — это, знаете ли, отняло бы у жизни ее главную прелесть — непредсказуемость. Я понимаю, как марксист, всю заданность революционного катарсиса, в очищающем пламене которого непременно должна сгинуть без следа власть мирового денежного мешка. Тут все ясно без оракулов. Девятьсот пятый год был лишь прелюдией.
Пролетка ехала по самой середине Дворцового моста; золотой змейкой плясал в неспокойной Неве шпиль Петропавловки, высота и положение этой точки позволяли обозревать все самые изысканные архитектурные ансамбли города, его всезахватывающую прелесть.
— Но просто как русский человек, — с тревогой в глазах продолжал Линдберг, — заклинаю: скажите, все это сохранилось?
— Сохранилось, хотя в трудные времена не просто это было.
— Слава богу, — облегченно выдохнул студент, — значит, Петербург стоит. И помирать-то не страшно.
— Да, только он переименован.
— Вот это напрасно, — живо возразил Линдберг, — города, как и люди, должны всю жизнь носить имена, данные при рождении. Неужели же не построены, при ваших-то великих достижениях, новые города по законам иной красоты, достойные имен вождей и героев своей эпохи?
— Да, это есть тоже.
— А позвольте еще пару вопросов. Изжиты ли голод и нищета, истерзавшие несчастный наш народ?