— А если бы не выехал? — жадно спросил фон Пиллад. — Ты ведь мог оправдаться? Верно?
— А черт его знает, — чисто по-российски ответил Азеф. — Вряд ли, к тому времени меня крепко зажали.
— Бурцев был опасным врагом? — поинтересовался немец.
— Он был просто занудой, — покачал головой Азеф. — Куда опаснее были мои прежние друзья. Такие, как Савинков, Гершуни, Чернов… Эти бы мне не простили! Слава Богу, что к тому времени уже не было в живых Каляева и Желябова, эти идеалисты гнали бы меня до Антарктиды.
Азеф сидел в кабинете фон Пиллада, и в зарешеченное окно был виден лагерный плац, по которому с метлами бродили тени людей. Лагерный мир был похож на площадку аэродрома, с которого никогда не взлетят «юнкерсы» и «хейнкели», но лишь потому, что бетонная полоса плаца была предназначена для взлета человеческих душ. Отсюда души уносились в вечность.
— Можно задать вопрос? — спросил Азеф.
— Пожалуйста. — Фон Пиллад курил, лениво разглядывая глянцевые носки своих щегольских сапог. Впрочем, вид сапог не вызывал у штурмфюрера особенного восторга, фон Пиллад не привык к форме, его всегда более прельщал цивильный костюм.
— Почему вы так ненавидите евреев? — спросил Азеф.
Фон Пиллад удивился.
— Ты заблуждаешься, — сказал он. — Можно ли ненавидеть стул за то, что он неудобен? Или ненавидеть кочку, о которую ты споткнулся? Вы мешаете жить немецкому народу, ваша смерть — это просто плата за то, что вы стали помехой. Любить, Евно Филиппович, равно как и ненавидеть, можно только людей.
Азеф захлебнулся.
— Но мы тоже страдаем, любим, чувствуем боль, — тихо сказал он, исподлобья глядя на немца.
— Фюрер сказал, что все это ваши собственные проблемы, — покачал головой гестаповец. — И боюсь, что отныне вам всем придется с этим жить и умирать. Кстати, о смерти… Вы когда-нибудь наблюдали непосредственные последствия задуманных вами терактов?
— Никогда, — сказал Азеф. — Конспирация требовала, чтобы такие руководители, как я, имели бесспорное алиби где-нибудь вдали от места покушения.
— В этом была ваша ошибка, — резюмировал фон Пиллад, аккуратно притушив сигарету в пепельнице. — Нельзя стоять в стороне. Задумывающие убийство должны быть подобны врачам, вид крови не должен вызывать у них содрогания.
Фон Пиллад имел право говорить так.
Сам он давно не боялся чужой крови, это кровь боялась его.
Стал рабби Исмаил ходить по небу и видит подобие жертвенника подле Престола Всевышнего. И спрашивает он Гавриила:
— Что это?
— Алтарь, — отвечает архангел.
— А какие жертвы приносятся на этом алтаре?
— Души праведников.
— А кто совершает жертвоприношения?
— Великий архангел Михаил!
Глава четвертая
ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ
Репетиция проводилась прямо в бараке.
Хор состоял из изможденных и усталых от ожидания смерти людей и руководил ими известный Азефу человек — дирижер еврейского хора из музыкального городка Бухенвальда Гаррик Джагута. Гаррик Джагута стоял, ожидая, пока певцы лагерного хора разберут тексты. Все было, как обычно: теноры стояли на своем краю, баритоны занимали свое место, басы чистили легкие чуть позади, за нежными альтами, пению которых с удовольствием внимал сам Господь.
— Господа! Господа! — Гаррик нетерпеливо постучал палочкой по подобию дирижерского возвышения. — Начинаем!
— Пора бы уже! — хмуро буркнул руководивший лагерным оркестром рыжий вахмистр Бекст.
Был он грузен, мордаст и небрит. Форма вахмистра обтягивала его фигуру, делая ее похожей на защитного цвета грушу, поставленную на начищенные сапоги. Бекст с подозрительностью и нескрываемой злобой оглядывал хористов. По выражению лица вахмистра можно было понять, что давать певцам каких-либо послаблений Бекст не собирался.
Хористы выжидательно уставились на своего руководителя.
— С первой цифры, — нервно сказал Джагута, стараясь не смотреть в сторону вахмистра. — Прошу! — и взмахнул палочкой.