— Ты хотя бы заранее заказывай, чего хочешь, чтоб я зря потом не бегал, — посетовал он.
— Откуда же я могу утром знать, чего я вечером захочу? — вполне натурально удивился Тоник.
Петухов не нашелся, что на это возразить.
Ночью Тоник слез с дивана, пробрался на запертый балкон и принялся там выть. Квартира выстудилась. Петухов проснулся весь в холодном поту и долго не мог сообразить, что это за звуки и что вообще происходит. Потом вспомнил, замотался в одеяло и поплелся выяснять. Оказалось, сегодня полнолуние, а Тоник этого никак не переносит, поскольку страшно боится быть один. Петухов поколебался, потом все-таки решил взять его с собой в кровать. Тоник долго возился — то устраивался под одеялом, то на одеяле, то в пододеяльнике, сворачивался на подушке, ерзал, выпускал коготки и сопел Петухову в ухо. Ладно хоть пахло от него не больше, чем от кошки. Кошку Петухов держал когда-то, и ощущения были в общем похожие.
Утром была катастрофа: сказался вчерашний арбуз. Проклятая зверюшка не успела вовремя проснуться, чтобы добежать до туалета, и в кровати сделался потоп. Петухов, чертыхаясь, долго елозил тряпкой, запихал испачканные простыни в стиральную машину, а Тоника — под душ, потом позвонил на работу и попросил отгул. Тоник за это время ухитрился облить из душевой воронки стены, пол и потолок, после чего пришли соседи снизу и закатили скандал по поводу затопленной ванной… В общем, забот Петухову хватило.
Он смотался до ларька, где его угораздило купить злосчастную бутылку, но вчерашнего кавказца-продавца в нем уже не было. Вместо него сидел амбал из местных — вполне типичная рязанская рожа; на все претензии он лишь требовал предъявить чек, бутылку с пробкой не признал, Тоника послал подальше, а Петухову посоветовал сходить к невропатологу. На том и распрощались.
Робкие попытки выяснить у Тоника, куда девался Джинн, также успеха не возымели. Тот или не знал, или мастерски придуривался, что не знает. К исходу дня Петухов обнаружил, что его кошель изрядно похудел, нервы на пределе, а квартира входит в аварийное состояние, и совсем приуныл.
«Ексель-моксель, — думал он, — да что ж это такое! Послал же бог на мою голову… Должно же все это когда-нибудь кончиться!»
Вечером Петухову пришлось рассказывать сказку. Он порылся в книжках и нарочно выбрал покороче, но Тоник бил ногами и требовал продолжения. Наконец он таки дал себя убедить, что лучше Петухов почитает ему завтра, а книжка вон какая толстая, так что беспокоиться нечего. Ночь омрачилась ползающим по кровати Тоником, который теперь наотрез отказывался спать отдельно.
На следующее утро Тоник потребовал взять его с собой к Петухову на работу.
Началось с того, что зазвонил телефон, и на том конце трубки неприязненно поинтересовались, как там у него со здоровьем. Петухов узнал голос шефа и не на шутку перепугался. Торопливо объяснил, что — да, болел, но уже выздоровел и нынче же появится на рабочем месте. Обещание пришлось держать. Но Тоник неожиданно закапризничал и отказался оставаться в пустой квартире, наедине с периодически включающимся холодильником: «Вдруг он меня съест!»
По правде говоря, такому исходу дела Петухов был бы только рад. Но — увы. Он побрился и привел себя в порядок, потом попытался оставить Тоника дома, заперев тихонько за собою дверь. На полпути к остановке ему пришлось повернуть и, чертыхаясь, бежать обратно, словно он забыл выключить газ: рев Тоника было слышно даже на лестничной площадке, а оплеухи следовали чуть ли не потоком, Петухов едва сохранял равновесие.
Пришлось уступить. Петухов упрятал Тоника в большую пластиковую сумку с ручками, наказал ему сидеть там тихо и с двадцатиминутным опозданием явился в контору.
Кондукторше соврал, что везет подарок дочке.
— Это ж надо, какие игрушки стали делать! — восхитилась та. — Совсем как живой!
— Японцы… — пожал плечами Петухов.
А Тоник показал кондукторше язык и стал глядеть в окно.
До полудня отдел лихорадило. Все бегали к Петухову смотреть диковинную желтую зверушку, таскали ему яблоки, халву, бананы и булки с маслом. Просили сказать пару слов или показать чего-нибудь этакое. Трюкачествовать Тоник отказался наотрез, но говорил охотно и подарки благодарно принимал. Несмотря на свои малые размеры, Тоник оказался прожорливым до чрезвычайности; Петухов не уставал поражаться, сколько в него влезало еды.
А в полдень дверь конторы распахнулась и на пороге показался Сашка Редькин — хам, грубиян и балагур из отдела обеспечения, считавший себя записным остряком и неотразимым кавалером.