— Это Евгений. Я звонил вам… Помните? По поводу открытия моего друга… — засуетился молодой человек.
Щелкнул замок, и образовавшийся дверной проем окантовал невысокую фигуру пожилого профессора. Все, как водится: очки, седая борода, домашний халат… Глаза его когда-то тоже были голубыми, но с годами совсем потускнели — скрывать так и не научились, но хотя бы выражать что-либо внятное перестали.
— Как же, как же… Помню, конечно. Проходите. Вешалка слева… Нет, нет — ни в коем случае не разувайтесь. Мы только въехали, беспорядок, понимаете ли…
— Может, лучше снять? Там снег — боюсь, натечет с ботинок…
— Нет, нет… Вы оботрите, вот тряпка. Пожалуйте в комнату… Вот. Теперь мы с вами можем познакомиться лично… Я не люблю эти телефоны. Сергей Филиппович.
Он протянул сухонькую небольшую ладонь.
— Евгений.
— Вот и отлично. Присаживайтесь…
Евгений сел. И тут его словно прорвало. Словно пока он шел — он терпел; пока он искал — он держал это в себе; пока поднимался — сдерживал из последних сил… И вот наконец — пришел, все, приз, можно…
— Понимаете, мне никто не верит. Только вы можете мне помочь… Вы же профессор, у вас имя. А я вообще филолог — они все надо мной смеются. А вы сможете их убедить. К тому же, как я узнал, вы уже занимались этой проблемой. Я имею в виду органы чувств и этот… как его… вестибулярный аппарат… Дело в том, что мой друг Герман Воронин…
Резкий пронзительный свист вырвался откуда-то из-за стены — сначала нехотя, потом пронзительно, требуя к себе внимания.
— Чаю хотите? — спросил профессор, кивнув в сторону источника свиста.
— Чаю? — переспросил Женя. В какое-то мгновение казалось, что он, как символист начала века, так же вошедший с мороза, ответит: «Чаю воскресение мертвых!» Но — нет.
Собственно, так он и ответил:
— Нет. Спасибо.
— А я, пожалуй, выпью. Подождите пару минут.
Пока профессор ходил, Женя отдышался и собрался с мыслями. Он подумал, что, может быть, это и к лучшему, что его перебил закипевший чайник. А то как-то нехорошо — сразу, с порога… Надо как-нибудь исподволь. Как это «исподволь» — он не знал. Точнее, не мог никак придумать.
Он осмотрелся по сторонам — словно бы помощь могла прийти откуда-то извне… Профессор только вселился — это было видно во всем. Посреди комнаты стояли два старинных кресла, одну стену — от пола до потолка — покрывал книжный шкаф-стеллаж, пока еще пустой. Голые доски книжных полок стыдливо демонстрировали те интимные места, что обыкновенно бывают заслонены книгами, а книги во множестве картонных коробок лежали рядом, занимая изрядную часть пола…
Вошел профессор, помешивая в чашке серебряной ложечкой. Струйка дыма вилась над чашкой. Сергей Филиппович устроился в кресле, укутал ноги в клетчатый плед и только тогда поднял глаза на Евгения.
— Я действительно когда-то работал в этой области, — сказал он. — Именно поэтому я и пригласил вас… Ну, так почему же ваш друг не пришел сам?
Евгений вздрогнул.
— Он не мог… Он не здесь… Он… Впрочем, давайте по порядку. Я принес магнитофонную запись: тут он рассказывает мне о сути своего открытия. Давайте послушаем, а потом я расскажу, что было дальше…
— Как вам будет удобно… Давайте кассету.
— У меня есть диктофон.
— Не нужно, у меня есть… Вот тут…
Профессор откинул какую-то клеенку, и под ней оказался приличный музыкальный центр. Он достал из деки кассету, аккуратно убрал в коробочку — «Вагнер», заметил Евгений надпись на подкассетнике — и вставил принесенную…
Зашелестела пленка.
— Там может быть много глупостей — это он объяснял мне, а я мало смыслю в физиологии, извините…
— То, что надо, я пойму.
— Для начала я хотел бы убедить тебя, что люди не видят истинной картины мироздания… — прозвучал из динамиков приятный спокойный голос, таким может обладать только человек, полностью убежденный в своих словах. В нем не было нервозности или надтреснутости, столь свойственных молодым голосам.
— В каком смысле? — Евгений чуть заметно вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к своему собственному голосу звучащему в записи.
— Наши органы чувств просто не могут отобразить мир во всей его сложности, так, как есть, полностью, и вынуждены строить специально для нас другой, упрощенный, ненастоящий. В этом иллюзорном мире мы и живем. Мы привыкли к нему и не желаем другого. Кстати, именно поэтому мы не можем по-настоящему понять природу гравитационных и внутриядерных сил, не можем ощутить — кроме как приборами — магнитное поле и радиацию. Несмотря на то что все это существует рядом с нами и постоянно влияет на нас, мы не можем это увидеть, услышать, осязать… Можно найти аналогию. Собака со своим черно-белым зрением не может представить себе красного или синего, так и мы не можем представить себе четвертое, пятое и другие измерения, несмотря на то что живем в них… Но Бог с ней, с собакой — предположим, что у нее несовершенное зрение, а у нас таки совершенное. Но у насекомых — скажем, у пчелы — ведь тоже цветное зрение, а видит она все по-другому: белые цветы ей кажутся голубыми, а желтые — фиолетовыми… Кто прав? Человек или пчела? Какие цветы на самом деле?