Я попытался пошутить:
— Неплохие у тебя заработки, однако, если ты себе такое можешь позволить.
— Неплохие, — кивнул головой Серега. — Это не заработки, это левый приработок. И зависит он в значительной степени от того, найдешь ли ты, кто стоит за убийством Ахапкина. Рассказывать я тебе ничего не буду, просто скажу Вере Степанюк, чтобы она тебя ознакомила с делами последнего года по убийствам в городе. Не теми, где шпана и разборки или по пьяной ссоре, а… Впрочем, ты сам поймешь. Это тебе поможет в расследовании.
— Извини, — сказал я, — пять тысяч баксов — деньги для меня крутые, но с чего ты так уверен, что я займусь этим делом и что я смогу найти убийцу?
Серега опять улыбнулся одними губами.
— Извиняться-то я должен, а не ты. Я тебе уже объяснил: своим ребятам я не могу доверить раскопать все — там можно на разное наткнуться. А ты найдешь и не будешь трезвонить. А насчет того, что ты не захочешь искать убийцу, так это уже не имеет значения. Я допустил утечку придуманной мной информации, и теперь убийца будет сам тебя искать.
Трудолюбие — краеугольный камень всякого дела.
Вера Степанюк когда-то была нашей однокурсницей, самой большой умницей и отличницей на факультете, и даже тихо влюблена в Серегу Безбородникова. В какой-то мере из-за этого она в свое время вернулась в наш город и тихо сидела сиднем в райцентре вместо того, чтобы делать карьеру в богатых адвокатских фирмах столицы нашей родины городе-герое Москве и превращаться в крутую бизнес-вумен. Потом вышла замуж за какого-то достаточно обеспеченного местного строителя и воспитывала сына. Или дочку. Черт его знает, какого пола и возраста ребенок, я как-то мало общаюсь с бывшими однокурсниками. Если разговор задевает детей, то искусно обхожу вопрос половой принадлежности и возраста ребенка, спрашивая: «Ну, и как ваше чудное дитя?» К стыду своему, иногда я обнаруживаю, что вообще мало общаюсь с людьми. Может быть, дело не во мне, а в том, что у меня нет телевизора и в результате нет общих тем для разговоров. Очень уж дурацкие диалоги выходят, когда на радостную реплику «Знаешь, как вчера наши сыграли?!» я отвечаю: «Во что?..»
Пропуск на меня уже был выписан, и Вера ждала.
— Привет, Сережа, — сказала она, — я тебе тут все приготовила, вот стол и бумаги, правила ты знаешь, только поторопись, пожалуйста, а то мне за моими двойняшками сегодня нужно в школу забежать. Вот за эти распишешься, а эти ты видеть права не имеешь, но по распоряжению Сергея Григорьевича я их взяла на время у Токарева из сейфа. Тебе кофе налить?
Я обменялся с ней парой фраз на стандартные темы о том, как летит время, как оно все, как растут дети и сколько у нас хлопот, которые всю жизнь заедают. Ужасно не люблю эти ничего не значащие разговоры, а без них как-то неудобно и говорить не о чем. Все эти «Ну как вы там?» — и, не дай Бог, собеседник начнет рассказывать. Конечно, мы сто лет не виделись, мало изменились, я все еще не женился, а ее дети огорчали нежеланием учиться и поражали случаями ранней гениальности. Через пять минут общих воспоминаний я облегченно и громко (внутренне) вздохнул и ринулся в приготовленные папки.
Прочные добротные столы с зеленым сукном отошли в прошлое, теперь вместо них были тонкие четвероногие друзья канцеляриста, покрытые пластиком. Умничка Вера сразу исключила разборки и убийства на почве пьяных ссор и семейной ревности и разложила оставшиеся дела по сортам. Я не смотрел все подряд — протоколы об обнаружении тела, протоколы опроса свидетелей, результаты экспертизы вскрытия, свидетельства баллистической экспертизы и т. д. В первую очередь меня интересовали орудия убийства и личности убийц. Тут я сразу обнаружил, что нашлись две интересные линии, обе они поражали воображение, я никогда не думал, что в нашем прозаичном внутриобластном городе может такое происходить. Если бы я был журналистом, я назвал бы их «Охотники на людей» и «Охотники на охотников».
Первую линию составляли четыре случая непрофессионального убийства людей из охотничьего оружия — не в лесу, а прямо в нашем богоспасаемом городе. Убитые не представляли собой никакого интереса для профессионального киллера и прикончены были аляповато. Первый случай несколько выпадал из общего порядка, и я даже подумал, не отложить ли его в сторону. Женщина без родни осталась без работы. Вместо того чтобы экономить денежки, она вступила в общество охотников, купила дорогой дробовик, отправилась к соседям, которые сидели и закусывали во дворе своего домика, пристрелила одного из них и ранила двух других. Очень удивилась, когда им удалось ее скрутить. На суде сказала, что стреляла в состоянии аффекта и от отчаяния, потому что они требовали с нее одолженные весной десять тысяч долларов, а отдавать ей было нечем. Фокус заключался в том, что пострадавшие не только в один голос заверяли, что ничего ей не одалживали и назад не требовали, но, по-видимому, действительно не имели такой возможности. Подозрение в их неискренности все равно осталось. Женщина явно была не в себе, суд облегченно вздохнул, когда медкомиссия признала, что у нее не все реакции адекватны и не все шарики на месте, признал ее невменяемой на момент совершения — да и не только на этот момент — и отправил в дурку. Женщина же, по моему мнению, могла быть неадекватной, но уж никак не дурой. Дробовик — это вам не винтовка или пистолет, здесь баллистическая экспертиза намного затруднительнее. И если бы раненые не были под алкогольным наркозом, придавшим им отчаянной храбрости, еще неизвестно, чем бы дело кончилось…