Марина Юрьевна рассматривала меня также внимательно, как я ее. Из угла на нас пялилась заинтересованная надсмотрщица.
— Кто ты? Ты мне не жених. Я тебя не знаю.
Надсмотрщица в углу сочувственно закряхтела. Ход ее мыслей был понятен: психованная невеста забыла жениха. Наверное, это тоже вписывалось в какой-нибудь трогательный сериал.
— Марина Юрьевна, — громко и отчетливо заговорил я, поймал себя на том, что обращаюсь к ней, как к плохо слышащей, смутился и понизил голос, — вы можете звать меня Сережей. Я хочу с вами о многом поговорить.
— О чем, Сережа? Я тебя не знаю. Тебя нет в моей памяти. У меня не было жениха.
«Вот тебе и ненормальная, — подумал я. — Это еще посмотреть надо, кто из нас ненормальный. Не знаю, как я бы себя вел, если бы ко мне приперлась какая-нибудь женщина и стала заявлять, что она моя невеста. Хотя…» Воображение услужливо подсунуло мне Ирочку Ахапкину. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение: у человека только что отца убили, а я тут со своими неприличными мыслями.
— Ладно, — я пошел на уступки, — не хотите во мне жениха признавать — не надо. Может, я к вам пришел как товарищ по охотничьему коллективу. Вот, гостинцы принес, угощайтесь, берите. — Я протянул пакет с апельсинами.
Марина Юрьевна не двинулась с места.
— Я помню тех, кто мне дал рекомендации. Вас там не стояло. — Последнюю фразу она произнесла чуть более резко, тут же слегка поправилась и продолжила прежним ровным голосом без всякого любопытства: — То есть я хотела сказать, что ты не был среди них. Верно?
— Верно, — согласился я, — это вполне нормальная разговорная идиома.
— Тогда кто же ты? Родственников у меня нет. Жениха у меня нет. Милиции и экспертам я все сказала. Ты не врач. Комиссии состоят из нескольких человек. В обществе охотников я тебя не видела. Зачем пришел?
Наша беседа потихоньку стала проходить в полголоса, ее мирные интонации успокоили надсмотрщицу, и я решил блефануть.
— А что, если я такой же, как ты. Только вступил в общество охотников позже тебя. И пришел сюда — сама угадай зачем.
Я сам занимался разными единоборствами, но никогда не думал, что человеческая реакция может быть такой быстрой. Сумасшедшая мгновенно оказалась рядом со мной.
— Ты не сможешь меня убить, — прошипела она. Так же мгновенно она успокоилась. — А вот я тебя могла бы. Я могла бы воткнуть тебе твою авторучку глубоко через глаз прежде, чем ты пикнешь. Впрочем, я и пальцем могла бы тебя убить. Просто не хочу надолго задерживаться здесь, я запланировала выйти через полгода. А ты обманываешь: ты не мог бы меня убить, у тебя не та реакция. Ты жалкий абориген.
Я почему-то обиделся.
— Ага, — сказал я, — тоже мне супервумен. А сама-то из трех мужиков двух только подранила, а потом дала им себя скрутить.
К моему изумлению, Скальская смутилась и даже покраснела.
— Ну, во-первых, я еще не освоилась с реакцией тела, — залепетала она, — а кроме того, они себя неправильно повели.
— То есть как это — неправильно?
И тут сумасшедшая под тихое и мерное сопение надсмотрщицы в углу изложила мне биолого-социологическую концепцию, которую я слушал, приоткрыв рот. Оказывается, в чрезвычайно плохих условиях отдельная особь идет на все и может убивать окружающих ради своего спасения. Ступенька выше — и особь будет жертвовать собой ради спасения своих детенышей или своей семьи. Это одинаково относится к человеку и к молодым бычкам, которые, защищая телят, становятся в кольцо грудью ко льву. Еще ступенькой выше особь готова жертвовать собой ради спасения не только своей семьи, но и всей мало известной ей популяции в целом. Это я еще понимал. Но еще ступенькой выше переполненная популяция распадается на активных членов и пассивных, при этом активные утверждают свою власть, как хотят, включая убийства, им все можно, а пассивные послушно дают себя убивать для активации популяции. Последняя часть подтверждалась массовыми исходами леммингов, высоким процентом самоубийств в Швеции и послушным поведением заложников, позволяющих себя расстреливать по штуке в час. Как я понял, Марина Юрьевна просто хотела проверить и показать популяции, что именно она является сейчас ее самым активным членом.
— Но, — печально закончила Скальская, — я оказалась не готова к их сопротивлению, а они еще не дозрели до нужного мне социального уровня общества. Я начала свои действия преждевременно.
Я не стал ей признаваться, что будь Нестеренко и Злотников, собутыльники убитого, не столь надравшимися, вряд ли бы они полезли на ствол, а скорее всего подняли бы лапы в гору к торжеству ее теории. Похоже, что я действительно имел дело с чокнутой и не стоит стимулировать ее похождения с дробовиком.