— А давно ли у вас такая идея? Кто посоветовал вам вступить в общество охотников?
Она сверкнула на меня глазами.
— Что значит — давно ли? Да всю жизнь. Больше ста лет. Я ради ее претворения нарушила закон и явилась в ваш дурацкий заповедник!
Я почувствовал, что сам превращаюсь в ненормального. И правильно: кто, кроме психа, попрется в дурку за свидетельствами, которые все равно никому нельзя официально предъявить. Я посмотрел на ситуацию глазами стороннего наблюдателя, и она мне сильно не понравилась. С одной стороны, гражданка Скальская Марина Юрьевна, такого-то года рождения, уроженка города Серпухова, образование среднее, в прошлом чертежница завода «Горизонт», рассказала мне безумную идею, обосновывавшую ее преступную деятельность. И если она расскажет ее комиссии, то сидеть ей в дурке до скончания века. При этом ни на кого как на вдохновителя не показывает. Но сторонний наблюдатель, сидевший у меня внутри, предлагал мне рассмотреть и вторую сторону: допустить, что она говорит правду.
— Вы хотите сказать, что явились сюда из другого времени? На машине времени? И вселились в тело Скальской?
Женщина посмотрела на меня внимательно и спокойно.
— Дурак ты все-таки, абориген. Машины времени и путешествия во времени в обратном направлении невозможны. Кто из нас, собственно, псих? Возможны переселения в пространстве. Потому что все разумы построены по одному принципу. Но ты не волнуйся за свой заповедник, живи счастливо, сюда вход запрещен. Просто я наткнулась на объявление о контрабандных сафари. Но кто здесь был моим проводником, я тебе не скажу, легавый, — так, кажется, ты называешься в здешних идиомах. И то, что я тебе сказала, ты никому не повторишь, чтобы не оказаться в соседнем корпусе. А я через полгода отсюда выйду. А еще через год буду лидером политической партии. Вот тогда и приходи, ты мне пригодишься, ты не совсем пассивный, похоже, что ты где-то подцепил астральный синдром.
Она повернулась к надсмотрщице и крикнула:
— Петровна! Спасибо, что дала нам наговориться, а то здесь и общаться не с кем. А сейчас забирай моего жениха: Сережа домой торопится.
Пьяная женщина — хуже таракана.
Я сидел за рулем, мысли мои путались как никогда, но я надеялся, что ни во что по дороге не врежусь. Вариант первый: я дурак, потому что езжу в дурку и трачу время на то, что слушаю бредни сумасшедшей, в которых нету смысла. Вариант второй: я идиот, потому что разжился бесценной информацией о незаконных проникновениях инопланетян в город внутриобластного масштаба (этакое сафари в галактическом заповеднике), а пристроить эту информацию все равно никуда не могу.
И как же эти зеленые человечки прибывают на своих неопознанных летающих тарелках? И чем расплачиваются? Долларами? И что уже знает Безбородников? Придется забыть на время все, что я услышал в психушке, и начать собирать сведения обычным профессиональным путем.
Чистые рощицы по сторонам машины сменились серыми грязными домами. Я ехал к мадам Ахапкиной. Конечно, могло оказаться, что она не знает, кому продавал сведения Ахапкин, не зря же она нанимала Погорелова. Но какие-то соображения на этот счет у нее должны быть. Я опять ехал без предварительного звонка.
Ксения Сергеевна открыла дверь через четыре минуты после долгого настойчивого звонка. В этот раз она не спрашивала, кто здесь, просто распахнула дверь, при этом ее, по-моему, слегка качнуло. Она опять была в халате, но на
этот раз через разъехавшееся декольге просматривалось черное белье. На физиономии тоже красовались траурные цвета: не то синяк, не то размазанные тени.
— А, Сережа, — сказала она, — заходите. Идемте. — Она повернулась и пошла впереди меня, не оглядываясь, иду ли я за ней. Похоже было, что она не слабо выпила, но на ходу ее не болтало и не заносило, а только — предшествующая стадия она ставила ноги с повышенным вниманием и старанием. Ноги были красивые, Ире нашлось что унаследовать.
Мы поднялись наверх. Ксения Сергеевна шла ровно, но цепко держась за перила. Я плелся сзади. Похоже, что эту комнату обставляла сама мадам Ахапкина: здесь не чувствовалось ни прямых деловых линий, насыщавших облик ее покойного мужа, ни молодежной стильности Ириной одежки. Пол покрывал красный палас, на котором в беспорядке лежали розовые атласные подушки и подушечки, расшитые гарусом или как-их-там-называют, эти рюшечки, я в них не специалист. Кресла напоминали пуховки из пудрениц: низкие, круглые с бортами, приподнятыми, как чашка. Хозяйка плюхнулась на софу, навевавшую мысли на восточные темы: гаремы, одалиски и все такое прочее. Ее декольте продолжало разъезжаться, поскольку, по-видимому, в кармане лежал тяжелый предмет. Я благоразумно решил воздержаться от близкого соседства с декольте и осторожно присел на дальнее низенькое кресло, рядом с которым стоял полированный журнальный столик на колесиках. Столик венчал помпезный, черный с золотом, телефонный аппарат в стиле ампир.