После Универа любимая «троечка» симпатично опустела, дышать стало вольготней, а мысли из плоскости саможаления медленно переросли в плоскость самолюбования. Аж представилось, как входит в вагон такой красивый, любимый и в длинном черном плаще с белым шарфом, тот, что не пьет одеколон и говорит: «Любимая, поехали со мной в Париж!»
— Девушка, как вы думаете, лучше сделать и пожалеть или не сделать и пожалеть?
Упс. Мечта моя, ты откуда? Сама люблю данный тестик. Конечно, черного плаща с белым шарфиком не наблюдалось, зато была вполне приличная кожаная куртка и бездонные черные очи… Помните мальчика из рекламы «Нескафе», того, который все мечтал стать писателем? Так вот этот был в четыре раза симпатичней.
— Сто долларов в час вас устроит?
Ну нет у меня чувства юмора. Не называть же мое деревянное сим благородным словом. А отвечать «чего-чего?» я себе даже в страшном сне не позволю.
— Ярослава, вы не поняли, я вполне серьезно.
Так, у молодого человека с чувством юмора еще хуже, чем у меня. Стоп!!!
Вагончик между тем опустел, и даже вежливая кондукторша словно специально куда-то удалилась. Проглотив наметившийся было в горле комок и пропустив мимо ушей многообещающее название «Мясокомбинат», я заметила:
— А вы кто, непосредственно, будете? И имя мое откуда знаете?
Ага, лирическое отступление, имечко у меня редкое, и поэтому на фразочки типа «у вас на лице написано» я не ведусь.
— Яська, да ты просто поверь…
Осталось назвать меня солнышком, и я в твоих руках, мой милый маньяк. Хоть прям в трамвае. В самой разнузданной позе. Потому что назвать меня Яськой — удар ниже пояса. Или прямо путь в сердце — это уж в зависимости от контекста.
— Дай-ка руку…
И все-таки я ему поверила. На какой-то невероятный миг — поверила и протянула узкую ладошку с тонким ободком серебряного колечка. А потом по коже побежал ток — как по оголенным проводам, вздрагивая четкими синеватыми искорками. Ой, мамочки…
— Ты только не бойся…
Игра воображения меня часто подводит… Но столь же часто и выручает. Однажды, помню, сидела я на диванчике в очередной полупустой квартире и мирно попивала чай. А когда в дверь позвонили, даже не насторожилась. Хозяин, паренек лет двадцати, периодически забывал ключи.
У двери руки похолодели — не подходи… Стало страшно-страшно… И все бесцветным сделалось, как в телевизоре, когда яркость на минимуме. Я так тихо, осторожненько к глазку свою сумку поднесла…
Пуля пробила навылет паспорт и конверт с любовным посланием бывшего благоверного…
Коленки подломились, я сползла по стенке на пол и заплакала. Сидела так часа три, пока не вернулся все-таки забывший ключи Костик и не вызвал ментов.
Я своим предчувствиям всегда доверяю… И вот теперь поняла — просто поверь. Ты только не бойся…
Наши тени внезапно отделились от тела, и мы словно сами стали тенями… На фоне тьмы — куда более густой, чем мрак самой темной ночи. На фоне света — куда более яркого, чем солнечный — мы были сгустками серой тени, и тень была — нами…
Это сложно — описать первое вхождение в Сумрак… Немного страшно, немного грустно — словно расстаешься с мамой и переезжаешь к любимому… Хотя это неудачное сравнение. Ой, хорошая девочка Яра, это куда ж ты вляпалась!
Трамвайчик между тем стал смутным и расплывчатым, зато мой спутник на фоне этой пакости, которая нас окружала, стал просто божественно красив. Хотя нет, неправильно, скорее дьявольски, прям как Брэд Питт в «Интервью с вампиром».
Серый был не бесцветен. Серый был самым ярким из возможных цветов — светлее света и темнее тьмы. Нежный, родной. Настоящий. Да, правильней всего так — настоящий. Мое чудо привычно стряхнуло какую-то несуществующую пылинку с курточки и заявило:
— Я, конечно, предпочитаю Лагерфельда, но так в принципе неплохо. Кстати, Яська, раз уж я знаю, как тебя зовут, то и сам соизволю представиться — Саша. Для тебя, кстати, Алекс…
Ах, мы на ты перешли? Уже? Сверхскоростной, однако, мальчик! Просто Шумахер на «Макларене»! Ладно, будем изображать врожденную стервозность, медленно переходящую в климакс.
— Дура ты, Яська, хоть и красивая. Хорош развлекаться, выходим из Сумрака и топаем в офис к Дневному.
Милый мальчик, который зря не снимается в рекламе, вытащил меня за ручку из Сумрака. Коленки медленно подкосились, и я, мило так, чисто по-женски, просто как дамочка девятнадцатого века, которую в темноте одного из бесконечных коридоров поцеловал зарвавшийся поручик, рухнула в кресло, твердое, как память о хлебе насущном в детских лагерях, где я провела большую часть самого радужного времени моей жизни.