— А ты, Ярушка, прямо сейчас ко мне в кабинет.
В кабинете Генриетта придирчиво осмотрела меня.
— Так, потенциальный Высший маг. Многому можешь научиться. Научиться… ладно, на первых порах учить будет Сашка, потом я. Поработаешь сперва с группой патрулирования. Ты Иная, девочка, вот такая вот фишка. Признавайся, не ожидала?
Кабинет у Генри был самый обычный. Зайди в кабинет к какому-нибудь более или менее преуспевающему начальнику — увидишь то же самое. А вы чего хотели, чучело крокодила на стене?
— Езжай домой, Яра. Соберешь вещи, подумаешь. Игорь, шофер Дозора, отвезет.
Я молча, словно в трансе, спустилась из кабинета Генриетты на улицу. Уже на выходе догнал Сашка.
— Держи, потом отдашь. И визитку — когда соберешься… если соберешься — позвони…
Сунула в карман. И деньги, и визитку. Даже не посмотрев ради приличия.
Игорь довез меня до дому минут за десять. Через весь город. Водителем он был классным. По-моему, он и что-то из магии применял…
Постояла на улице, посмотрела, как отъезжает машина. Автоматически сунула руку в карман: без малого две штуки. Да я ж столько за месяц зарабатываю… зарабатывала. Купила сигарет, забыв, что хотела купить продуктов, пошла домой. Мимо проехал какой-то припозднившийся лихач, обрызгал с ног до головы. Я даже не обратила внимания — на душе было муторно, как у пятнадцатилетней девчонки, которая потеряла невинность не с прекрасным принцем на шелковых простынях, а с пьяным прыщавым соседом неопределенного возраста в лифте.
Открыла дверь своим ключом, вспомнила, что продуктов нет и ужинать нечем. Впрочем, есть совсем не хотелось. Вывалила на кровать все свои платья, которые у меня были как у Екатерины Второй — в смысле хорошо простиранные старые дружно превращались в новые. Покидала в сумку скудную косметику — дорогущий лак «Маргарет Астер», который сохнет просто мгновенно — прямо в бутылочке. Помаду непонятно какого цвета, которая мне, как это ни парадоксально, идет. И тушь «Мэйбелин», которая, как известно, не склеивает ресницы, а просто-напросто их цементирует. И села…
Я — Иная. Что это значит? Мне принадлежит этот город… Мне принадлежит весь мир… Ты умеешь правильно распорядиться своей властью?
Надо выбирать — Тьма или Свет. Черное или белое…
А есть ведь еще рассветы и закаты, кроваво-красный и небесно-голубой, нельзя их все прятать — только…
Свет… За ним — детские сказки и улыбки самых дорогих людей. За ним — легкая грусть Предназначения.
За ним — чистая совесть и выполненные обязательства.
А Тьма? Тьма — это свобода от всяческих человеческих законов. Эго не отсутствие принципов, но сохранение принципов самых главных — своих, внутренних… Тьма — это свобода делать то, что сам считаешь нужным, а не то, что диктуют другие.
Тьма и Свет не могут друг без друга — так не могут ужиться два влюбленных идиота, ни один из которых не может заставить себя мыть посуду или выносить мусор. Две чашечки весов, из которых перевешивает то одна, то другая. Так лисица делила сыр — пока ничего не осталось. Но теория теорией, а надо делать выбор. И все-таки самое главное то, что теперь Тьма для меня — милый мальчик, маг третьей ступени, не шибко сильный, но бесконечно милый Иной Сашка… Сашка, от имени которого тихонько начинает покалывать где-то на дне груди, а руки становятся теплыми, и кровь бурлит в предчувствии… А когда у нас ладони соприкасаются, то по ним пробегают голубоватые искорки. Сашка… И это имя, вызывающее предательскую дрожь в коленях, решило все.
Отпустила бы меня Генриетта вот так, легко, если б не знала, какую сторону я выберу? Нет! Поэтому, Яська, прошу тебя, будь очень осторожна… Вот она, первая ловушка Тьмы — иллюзия любви.
Я выбрала. Выбрала Тьму. Выбрала Дневной Дозор, выбрала, быть может, подлость и предательство, но выбрала потому, что не могла не выбрать. Иная… Ярослава Летина, Иная, Дневной Дозор Перми. Рада познакомиться!
Упаковала вещи, позвонила Сашке. Он приехал, забрал меня к себе. И м целовались, потом занимались любовью. Сначала нежно, потом дико — и было чувство наполненности. Потом — в Сумраке. Не тела — сгустки энергий переплетались над бесконечностью серого пространства, и я уставала, выныривала и засыпала у него на плече — и снова, снова, до изнеможения, до потери сознания, балансирую на грани наслаждения и боли, как наколотый на булавку мотылек, в сладострастной истоме агонии. Ныряла в любовь — как в холодную воду, теряя память, шепча на память Цветаеву и Пастернака… Читала — в закрытых глазах. Играла — не зная сама, что играю. Две волны — синяя и красная, слились в одну — золотую, бескрайнюю, сумбурно сметающую все вокруг и ловящую в свои сети случайных влюбленных, целующихся в морозном октябрьском воздухе… И не помню уже толком — то ли в Сумраке, то ли наяву поняла, что у нас — не единая плоть, не единая жизнь, что максимум год-два — и я уйду, стану Высшей, а Сашка останется все тем же магом третьей ступени. И что мне будет странно страшно с ним расставаться — как уходить в плавание на незнакомом корабле по морю из огня, как открывать книгу и вместо повести находить чистые страницы… А пока — я любила его той единственной любовью, которая заставляет писать стихи и кричать от наслаждения, даже если внизу у соседей только уснул трехлетний ребенок, которая заставляет стоять у Черной речки, уже предвидя скорую развязку, и взлетать в темноту, не имея крыльев, разрезая ее всего лишь сиянием — глаз и именем — любимого… Я видела как наяву, что мой глупый мальчишка любил Генриетту, и как уже любит он меня, понимала с тоской, что знакомы мы всего день, и понимала, что второго предательства — моего — он не вынесет. Он строил планы, а я смеялась им, как смеется взрослый человек проказам ребенка, как смеется мудрая и женственная — над случайно поцелованным мальчишкой. И приходила к нам — обреченность…