— Ну давай, спроси, отчего она погибла…
— А отчего она погибла?
— Авария, Яра, банальная авария. Две машины. Одна жертва. Десять гаишников. И глупый, никому не нужный, старый дурак, модный писатель, который разучился писать.
— Не такой уж и старый…
— Да, Ярочка, не такой уж и старый. У нас с Виталом разница в возрасте четыре года. Ему — двадцать семь. А мне? Не дашь мне меньше тридцати пяти, Яра? А все потому, что мне в душе уже — добрый сороковник.
Ой, какими словеями-то мы заговорили. В душе тебе, говоришь, сороковник. Уговорил, душ я с тобой принимать не стану. Вик, честно, мне это все нравится ничуть не больше, чем тебе. Но есть такое слово — «надо». Так всегда моя мама говорила.
Я взяла сигарету и прикурила от своей зажигалки, хотя он и протягивал огонек — тонкий, дрожащий. Мы — сами по себе, вы — сами по себе. Не так ли? Сделала затяжку.
— Вик, а ты ведь до сих пор не веришь, что ее нет. Просто смирился, да?
Я встала. Кошка… Кошка… Я — самая прекрасная кошка из клана тех, что гуляют сами по себе. Как я тебе нравлюсь, Вик? Ты пьян, и я тебя разозлила, а собаки всегда бросаются на кошек, особенно на плохо знакомых. Нравится? Твой любимый глюк — тоненькая блондиночка, курящая твои сигареты на твоей кухне… Ах, этот глюк? Не бойтесь, он хороший. Глюк по имени Я… Ты меня решишься назвать по имени сейчас, ну, Вик…
Я же вижу, что ты меня хочешь… Прекрасно вижу. Ну давай, ты же смелый и сильный мужчина, а я, стерва такая, тебя провоцирую… На, возьми эту девочку с чуть дрожащими губами и светлым «конским» хвостиком, милую, по-детски наивную… Вампирочку. Хочешь? Я пока разрешаю… Сигарета аккуратно легла на край пепельницы. Моя рука так же аккуратно легла на его плечо. Все, мне надоело играть взглядами, пускаем в ход тяжелую артиллерию. «Осторожно, киса, я свои эмоции не контролирую» — напиши красными буквами на лбу — будет менее заметно. По-моему, прекрасная мысль для значка, знаешь, такие сейчас все носят. И мы таким же значком ответим: «Эти глаза не против». «Опасно для жизни»? Для моей? Ошибаешься, зайчик…
— Не надо, Виктор, не надо вспоминать. Ее — нет. Я есть.
Он рванулся вверх. Обнял — подхватил — легкая, господи, до чего ж легкая, маленькая, хрупкая. Тебя это удивляет? Я ведь на это и рассчитывала… Кусая почти, начал целовать, рвать губы. Задыхаешься. Спокойней, Вик, спокойней — вот она я. Никуда не денусь ближайшие полтора часа. Время у нас есть, не так ли?
— Не надо, Вик, не надо… — шепотом, почти неслышно.
«Ты ведь тоже этого хотела?» А как ты догадался? Приз за догадливость в форме шоколадной девочки с вкусными губками. Ура нам!
Ты пробовал с другими. Я ведь знаю, я почти вижу это. Но на внутренней стороне век отчетливо отпечатывалось лицо Светки — и ты кричал, звал ее по имени — на пике.
— Светлана…
А утром вновь и вновь повторял, чувствуя себя последним говном, очередной девушке:
— Прости, боюсь, ничего не получится.
Но я — это я. И ей, Светлане, я не позволю сюда вторгнуться. Ты ведь уже не помнишь ее лицо, правда? Нет Светланы, нет… Нет серых, с укоризной, глаз. Есть другие — зеленые, кошачьи. Опьяняющие…
— Ярослава…
— Не надо, ну пожалуйста, не надо…
Вот так, хорошо, рыбка наживку проглотила и не подавилась. Осталось совсем немного. Он рвал мои губы, но я не чувствовала боли — опьянял вкус победы (моей первой самостоятельной победы!). И я видела, как тает, уходит серый призрак, стоящий за его спиной, черный вихрь инферно — вскормленный чувством вины и безразличия. Тогда я прошептала — не надо…
До свидания, Светочка… Ты мне неплохо помогла, а теперь ты лишняя.
Третий почти всегда лишний…
Он звал ее по имени, но имя уходило, выскальзывало из пальцев, как тоненькая шелковая нить… зато оставалось мое — горькое, настоянное на лести самому себе, на многомесячном отречении от чувств, — Ярослава…
Пусть будет Ярослава… Яра… Ярочка…
А теперь сплету-ка я свой поводок из чувства вины. Он держит крепче любви и ненависти.
В ней было что-то Светкино. Нет, они внешне были ничуть не похожи, хотя вроде одного типа — хрупкие блондинки, тоненькие, маленькие, нежные. На первый взгляд — девчонки-пацанки обе… Мне вот Мила Йовович всегда нравилась больше, чем Шерон Стоун, и что теперь? Но их роднило нечто, недоступное милым девочкам или роковым красоткам, которые приводили в восторг братца, — не то сила, не то загадочность, не то что-то еще, неподвластное словам, определениям, легкое, как пыльца на крыльях бабочек.