— Он это! Он! Гадина такая! — завопила Амели, едва увидев портрет. — Сатана лысый!
Я так и чувствовал в этом психопатическом фейерверке событий нечто неуловимо знакомое. Так меломан в какофонии звуков узнает почерк знакомого музыканта. Ну конечно же, Айвэн. Айвэн Розенцвейг. Остается только удивляться, что я не догадался об этом раньше. Это после его Огненных Котов и Резиновых Танкеток, на которые я убил по полгода своей прекрасной жизни. Ведь все, что производил на свет Айвэн, походило, только на самого Айвэна, вернее, на его больную, изуродованную душу.
Волею судеб, сводивших нас неоднократно, я хорошо знал биографию Айвэна. В свое время он наделал немало хлопот Конфедерации. Возможно, в данный момент меня ввела в заблуждение твердая уверенность в том, что этот гениот (гений и идиот одновременно), отчасти благодаря и моим усилиям, сидит глубоко под землей в закрытых лабораториях, трудясь в них во славу Конфедерации.
Клара полезла в картотеку. Так и есть. Сбежал полгода назад. Гений, что и говорить. Гений, абсолютно без совести и без чести, которого родной отец — правитель на Адмирэрри-8 — вынужден был держать в строгой изоляции. Даже непринужденные нравы варварской провинции не выдерживали грубо отклоняющихся предпочтений Айвэна, сочетающего разум и половые органы могучего мужчины с принципами и душой двухлетнего агрессора и садиста.
И вот он всплыл здесь. И встретил Амелинду. Возжелал ее и для обладания ею решил поработить и замучить целую планету. В этом весь Айвэн. Причем, если бы меня не оказалось здесь так вовремя, он имел бы все возможности через два года закрыть планету, превратив ее в одно свое большое рабовладельческое имение.
От подобных перспектив я впал в легкий транс. Из глубокой задумчивости меня вывел верный Марк, возникший передо мной, словно вестник богов, и развеявший мрак преисподней:
— Там… эта… Старейшины просят вас обоих пожаловать на совет.
Пора вскрывать карты. Не все, конечно.
На совете я был просто великолепен. Я был столь же убедителен и непоколебим, как в тот момент, когда стоял перед лицом отца своего (да превратит Таннит каждую каплю воды в его ароматном горле в нектар) и уговаривал его отпустить меня учиться в университет Натуаля. Попирая все принципы логики, я аргументировал к личностям. Я аргументировал к толпе, к эмоциям и страстям. Я отступил от собственных принципов вооруженного нейтралитета и активного невмешательства. Я проповедовал справедливую войну и пропагандировал активную защиту.
Большинство граждан Форта, стоя вокруг нас, выражали мне полную солидарность вскриками и сжатыми кулаками. Старейшины молчали. На их непроницаемых лицах не выражалось ничего. Некоторые женщины, стоящие в отдалении кружком, начали плакать. Гул мужских голосов становился все громче.
Я обрисовал почтенному собранию зловещий образ Айвэна, классического параноика. Я доказал как дважды два, что такой тип не остановится ни перед чем, и напоминал трагическую судьбу несчастного Форта Вирджинс. Я вещал, что принципы — это опоры, а не вериги, и силен тот человек, который умеет соизмерять свои принципы с обстоятельствами и приспосабливать их к необходимости.
Никакого ответа.
Но тут вперед выступила Амели. Вдохновленная моей пламенной речью, я надеюсь. Волосы ее развевались, голосок звенел, крепко сжатые руки прижимались к груди. Она была прекрасна, как воительница Анату.
— Я не пожалею себя! — выкрикнула она прямо в седые бороды. — Я сдамся поработителю без сожаления! Ради своей матери и ее детей. Ради их спокойствия. Но стыдно будет вам, мужчины, если никто из вас даже не попытается защитить свою дочь и сестру! Если никто не пойдет сражаться со злобным демоном, чтобы победить или умереть, как муж, а не ягненок, я останусь с отвратительным чудищем с радостью. Оттого, что мне не пришлось жить среди чудовищ еще более отвратительных!
— Я пойду с тобой, Амелинда реним Бассет! — шагнул вперед Тим. — Я не знаю, что там решат в Форте Сент-Яго, а если они не каплуны, они одобрят меня. Но я иду с тобой.
— И я! — сожалея лишь о том, что меня опередили, вышел вперед и я.
Старейшины молча встали и удалились в Дом Совета. Если верить моим ощущениям, сидели они там часа три, не меньше. Я успел устать, как от тяжёлого физического труда, и проголодаться. За это время еще несколько холостяков из самых отчаянных решили нас поддержать вне зависимости от исхода совета. Остальные колебались, ожидая слова старейшин и призывая на их головы мудрость Йаху.