Игорь наклонился к Никколо и прошептал на ухо:
— Но кое-что ты не учел, мастер. Есть вещи и похуже смерти. Да и двери могут открываться в обе стороны.
В ответ ему раздался приглушенный хрип и бульканье.
Игорь приблизился к стойке, оставил деньги и зашагал по коридору к туалету. Едва он вошел, за дверью послышались топот и крики:
— Стой, мужик! Ну-ка стой!
Мощный удар разворотил, сорвал с петель хлипкий пластик: в уборную ввалилась охрана.
В туалете было пусто. В большом зеркале на стене отражался белый кафель.
— Вовчик! Вовчик! — орал Колян, вытирая кровь с разбитого лица босса. — Чего делать-то?
— «Скорую» вызывай, дура! — на бегу рыкнул Владимир суетящейся и причитающей официантке. — Колян, пульс есть?
Охранник сунул дна пальца под бороду, заелозил по хозяйской шее.
— Бля, нету, кажись! Ментам звонить?
— Да погоди ты! — оборвал его Вовчик. — Вроде дышит, — замер он над раззявленным ртом. — Не разберу, черт! Подай зеркальце, — кивнул он на лежащий на столе сверкающий прямоугольник. Кончик вдетого в него плетеного кожаного шнурка намок в подтекшей крови.
Когда к губам владельца ночного клуба «Версаль» поднесли зеркало, тело его на мгновение выгнулось дугой и обмякло.
Никколо открыл глаза и закричал.
Со всех сторон, насколько хватал глаз, шеренгами приближались к нему мертвецы. В первом ряду шли тысячи отражений Альвизе Раммузио. Они улыбались.
© Л. Сальников, 2007
Наталья Федина
АДЬЕЗ, МАДРИСИТА
I. Однажды
У санитарки глаза лазоревые, в кружеве легких ресниц, на носу — нежные веснушки. Верхняя губа чуть вздернута, но это ее не портит, наоборот, делает еще милей. Барышня-ромашка, девочка-колокольчик. Полевой цветок, незамысловатый, а присмотришься — глаз не отвести.
Новенькая, первый день на работе.
И сама вся такая чистая, светлая, радостная — как весна, нечаянно пришедшая в ноябре. Впрочем, по нашему безумному климату — в самый раз. Весна в ноябре. Весна в захолустной психушке. Хорошенькая санитарка, сияющая юностью, не идет этой облупленной больничной палате. Стены в наскоро замазанных трещинах, окно, заложенное кирпичом так, что даже лучу света не скользнуть контрабандой… Вместо солнца — тусклая лампочка под потолком. Похоже, это первая весна, пришедшая в палату за долгие годы.
— Белье стелить? — радостно спрашивает Весна сопровождающую ее медсестричку. Та постарше, потолще, позлей. Хмурое лицо похоже на розовую когда-то наволочку, застиранную до серости. Неравномерно застиранную: на щеках медсестры цветут лихорадочно-яркие пятна румян.
Кровать в углу палаты не застелена. Пружины из матраса кое-где вылезли и задорно торчат вверх. «Белье стелить»…
— Нет смысла, — отвечает медсестра. — Этот спит прямо в своем кресле дурацком. Если вообще спит.
А может, и не злая она, просто усталая. Уставшая от жизни.
Этот — жалкое, ссутулившееся в кресле существо. Плечи сведены вперед, голова откинута на одно из них. Из-под длинного рукава линялой больничной пижамы выглядывает странный браслет. Может, его ультразвуком каким лечат? Как разбуянится, нажмут на кнопку — и он сразу смирнехонький… В черной шевелюре, кстати, не так уж и много седины: мужчина — если его можно так назвать — не стар. Черты лица, впрочем, правильные, подбородок очерчен четко. И как ни сутулит пациент плечи, а понятно, что они широки. Кажется, этот когда-то был видным мужчиной. Когда-то. Очень давно. Был.
В прошлом.
Впрочем, нет никакого прошлого! Есть только здесь и сейчас.
Санитарка Весна ловит взгляд пациента и кокетливо строит глазки. Этот широко улыбается в ответ, из вялого коричневого рта течет струйка слюны. Брр! Санитарка непроизвольно морщит носик, превращаясь из Весны в обычную хорошенькую девчонку.
Старшая хмыкает:
— Не трать силы, да? Ты с контингентом лучше поосторожней, у нас ведь и буйные есть! Поймут не так и… Хорошо, этот как овощ — ничего не соображает.
— Ну, я, так, по привычке… — оправдывается хорошенькая.
Когда ты красива, сложно забыть об этом даже в психушке.
На столике рядом с инвалидным креслом стоит антикварный патефон — настоящий, с ручкой. В воздухе выписывает фигуры легкомысленная, дурашливо-небрежная мелодия.