— Церковь с сомнением относится к тем, кто мало и ест, и не пьет! — прожевал наконец доминиканец. — Да где же эта девка с вином?
Корчма напоминала разоренный пожаром бордель, но на самом деле ни пожаров, ни особых погромов здесь не случалось — столь живописная атмосфера объяснялась всего лишь особенностями изначальной планировки.
Рыцарь подкинул кости, шмякнул на стол.
— Эх, мне бы ту силу, что а руках, в чресла… А то совсем стыдоба — право первой ночи не исполнить, перед людьми стыдно!
— Эфо не фрафно, люфи профтят, — выдал доминиканец. — Хотя и странно, ты ведь еще не старый.
— Позвольте, благородные господа, скрасить ваш досуг песней, стихом, историей о подвигах и любви? — раздалось рядом.
— Прижажывайся, — прочавкал монах. — Игнатий я, а это доблестный рыцарь Альберт. Кушай, отрок, и благословляй Господа! Чё мнешься? Садись жрать давай! Девка! Налей вина и сему вьюноше.
Девица фыркнула, видимо, не совсем одобряя внимание почтенных гостей к такому оборванцу, но послушно наполнила кубок. Новый собутыльник монаха и рыцаря, светловолосый парень лет двадцати, в поношенной куртке и босой, зато с лютней на плече, разом осушил кубок и жадно уставился на остатки барашка.
— Э нет! — предупреждающе поднял руку монах Игнатий. — Нет-нет-нет. Это мое. Все мое. Де-евка! Девка, черт бы тебя побрал, дуру! Предам анафеме, клянусь щепкой Креста Господня! Принеси ему другого барашка.
Некоторое время за столом раздавалось лишь дружное чавканье, и только рыцарь меланхолично подбрасывал на ладони кости.
— А кто ты будешь, мил-человек? — спросил наконец доминиканец, вытерев рот подолом рясы и не слишком пристойно обнажив при этом толстые ляжки.
Петриус я, щедрый господин, то есть я хотел сказать, наисвятейший святой отец, — откликнулся парнишка. — Желаете, я спою?
Он взял несколько аккордов, заставив рыцаря поперхнуться вином. Игнатий поморщился:
Э нет, любезный отрок, не искушай моего человеколюбия! Сей скрежет зубовный противен моему желудку, у меня может произойти несварение, а это нехорошо. Ты скажи, откуда ты и где выучился так играть, что ангелам не снилось в эмпиреях?
— Я из Полтока, — сообщил парень, приглаживая руками засаленные волосы пшеничного цвета. — Свободный певец, поэт и музыкант. Изгнан, — коротко добавил он, следя за реакцией соседей.
— А чего выперли-то? — Монах отхлебнул из жбана.
— Выгнали меня из этого подлого города по решению магистрата за то, что смело говорил о пороках церкви и засилье сеньоров.
— О, так ты свободолюбец! — восхитился Игнатии. — Что ж, это дело верное. А то вечно кто-нибудь свободу попирает, надо ж бороться… Гм… Девка, принеси еще вина! И пару копченых куриц — косточки поглодать… Да и котенку молока подлей, видишь, дура, выхлебал все. Так что ты, говоришь, в Полтоке делал?
— Я, к примеру, смело боролся против инквизиции, — воодушевился парень. — Стих сочинил — хотите?
— Типун тебе на язык, — пробормотал рыцарь. — Не ровен час накличешь. И так в городе черт знает что делается…
— А это все мельник виноват! — встряла девка, принесшая вино и куриц. — Еретик и нечестивец, говорит, Земля вокруг солнца крутится! А еще он какие-то планеты через пустую палку разглядывает!
— Ха! — утер губы Игнатий. — И что с того? Весьма поощрительное церковью занятие.
— Да ну? — оскалился поэт. — То-то инквизиция жжет ваших звездочетов-астрологов!
Монах откинулся на скамье, погладил раздувшийся живот. Взял одну из книг, что держал тут же, подле себя, на скамье.
— На, читай, что сказано!
Свободолюбивый отрок покраснел.
— Я… я не умею.
Рыцарь одобрительно хмыкнул в сторону:
— Вижу, юноша хорошо воспитан — наверняка бастард благородного человека…
Игнатий возложил книгу на стол, предварительно аккуратно смахнув крошки, и возгласил могучим басом:
— Внемли же, отрок! Сочинение сие написано достопочтенным братом одного святого ордена, и повествует он о том, как сей миссионер посетил Луну и прочие Юпитеры, дабы приобщить живущих там дикарей к свету истины Христовой…
Научные разглагольствования изрядно хлебнувшего лишку монаха — а иначе с чего бы он залез в такие эмпиреи? на Луне, вишь, люди водятся! — прервал разгневанный вопль корчмаря.
— Чертовы дети! — орал он. — Пошли вон, проклятые отродья! Нечего здесь клянчить, побирушки!
— Оставь детей! — строго сказал доминиканец, закрывая книгу. — Чего к младенцам привязался, черная твоя душа? Идите сюда, я дам вам… что, на столе ничего не осталось? Девка! Девка! И этим котятам молока налей, и хлеба, и похлебки горячей — ну!