Белый диван-трансформер занимал едва не половину комнаты. На 3D кривлялась поп-звезда Зида, та самая, что два года назад сменила пол на гермафродитный, причём вдоль. Правая — женская — половина Зиды трясла силиконовой грудью, левая демонстрировала внушительный гульфик.
Мира дремала, откинувшись на спинку дивана.
Агей остановился в дверях, боясь спугнуть. Во сне угловатые черты лица её смягчились, и даже нос стал как будто короче. Возле рта обозначилась горькая складка, а тонкие голубоватые веки подёргивались.
Зида на экране издала особенно пронзительный вопль, и девушка открыла глаза.
— Ты чебуречник, правда? Дома у неё даже голос стал мягче.
— Ну да.
— Я тебя видела у Ричарда.
Чебуречник. Отчего-то сейчас это прозвучало обидно. Как мусорщик какой-нибудь или таскальщик трупов.
— Вообще-то раньше я был мойщиком окон. В небоскрёбах, — солидно уточнил Агей.
Её глаза на мгновение словно рябью пошли. И брови взлетели под чёлку.
— Действительно? Что, и за пелену поднимался?
— Запросто.
Она склонила голову набок, почти уложила на костлявое плечо. Пробормотала:
— Значит, судьба…
— Что?
— Значит, с присосками работать умеешь.
— Конечно. Кто ж не умеет. А между прочим, ты знаешь, какого цвета противобактериальный слой?
— Нет… — шепнула она. И в следующее мгновение уже прильнула к нему, приникла жадно, почти зло. Влажно, до боли впилась в губы. И оказалось, что все эти торчащие коленки-локти вовсе не острые, а очень даже удобные… кожа гладкая, как экран информатора… и чёрные волосы пахнут горьковатой специей.
И ослепительно желтое солнце вспыхнуло в пронзительной синеве под закрытыми веками.
Агей не спал, а будто проваливался в мягкие волны и мгновенно просыпался, пугаясь, что всё ему только почудилось. — Но Мира была рядом — тёплая, мягкая. Невероятная. Под самое утро он всё-таки уснул по-настоящему и во сне качался на синем слое пелены.
А когда открыл глаза, на экране мелькали новостные клипы, а в комнате пахло белковым омлетом.
— Хочешь забраться на небоскрёб? — буднично спросила Мира. Она стояла посреди комнаты, напряжённо вытянувшись и кусая губы. Глаза затуманились, как от мучительной мысли.
Агей очумело моргал.
— На небоскрёб?
— Ну да, на самую крышу. Ты когда-нибудь бывал на крыше?
— Нет… Но туда же нельзя.
— Можно, надо только знать как.
Она протянула чашку с соевым кофе. Агей глотнул и едва не поперхнулся кипятком.
— А ты, что ли, знаешь?
— Знаю.
Зачем на крышу? Глупость какая: кому она нужна, эта крыша, когда совсем рядом — чудное создание с острым носом и прозрачными, как окна небоскрёба, глазами. Но если ей так хочется, пусть будет крыша.
— Тогда давай.
Казалось, она задрожала, как струна. Словно боялась, что он не согласится.
— Присоски у тебя есть?
— Один комплект рабочий. Второй лысый, но если не очень долго, то ничего…
— Нет. — Она нервно хохотнула. — Не очень.
Он умилился, заметив крохотные капельки над её верхней губой. Как будто испарина сделала её совершенство человечнее.
— Иди… ко мне.
В её лице что-то неуловимо дрогнуло. Мира стремительно сложилась, почти упала, ткнувшись в его грудь, позволяя зарыться в чёрные волосы.
— Пойдем на крышу… прямо сегодня… да?
И он глупо кивал, захлебываясь счастьем:
— Да…да…
Он никогда не бывал в небоскрёбе изнутри. Только ползал по наружным стенам, заглядывая в окна. Иногда на окна забывали навесить зеркалку, и он заставал серьёзных чёрно-белых людей за большими столами. Иногда они даже ругались, глупо размахивая руками, а один раз он присутствовал при весьма пикантной сцене, и разбитная блондинка нахально подмигнула ему, а толстый дядька был так сосредоточен, что не заметил висящего за окном мойщика.
Изнутри небоскрёб был похож на слоёное тесто.
Люди так торопливо перебегали из одной комнаты в другую, у всех были такие серьёзные лица, как будто Агей очутился в рекламе. Вот-вот, сметая всех, по экрану проползёт слоган, и у каждой буквы будет такое же жёсткое лицо.
Мира взяла с собой сумку — небольшую, но на вид тяжёлую. Агей порывался помочь, но она всякий раз отдёргивала руку, двигаясь с той же целеустремлённой отрешённостью, что и окружающие.