— Да я же и гонял, — удручённо признался Сторицын и, подумав, размашисто осенил себя крестом. — Гос-споди, прости мою душу грешную…
Мстиша задумался. Точнее — помолчал. Что, впрочем, применительно к нему означало одно и то же.
— Любой переворот, — философски заметил он, — это прежде всего много жулья. Конечно, обидно: вроде победил — и тебя же обувают…
Утешить, что ли, хотел?
Арсений досадливо тряхнул редеющей гривой и вдруг со стуком отставил стопку. Глаза его сверкнули грозным озорством.
— А что это ты аппаратуру зачехлил? — неожиданно возмутился он. — День дурака? Будет тебе сейчас День дурака! Обращение дурака к народу… Сымай, тудыть твою!..
Мстиша, не переча, обнажил оптику.
— За что деньги, говоришь? — неистово переспросил член Союза писателей и, заламывая бровь, жутко уставился в камеру. — За то что я… — тут он звучно впечатал в грудь растопыренную пятерню, — …Арсений Сильвестрович Сторицын! Ведущий прозаик! Автор нескольких романов! Лауреат региональной премии! Вынужден на склоне лет влачить нищенское существование… Почему? А времена такие… Каждому своё! Умеешь воровать — живи и благоденствуй. Не умеешь — ложись и помирай… Э! Э! Ты куда камеру повёл? Ты чего?!
Мстиша Оборышев, полуотвернувшись, запечатлевал в подробностях хрустальное бра, затем навёл алчно поблескивающую линзу на стопки и салатик. Кстати, замечательные были стопки, чуть ли не в серебро оправленные (на самом деле, конечно, в мельхиор). Правда, осталось их — раз-два и обчёлся. А когда-то хватало на всю организацию.
Наконец, сохранив для истории разрозненные крохи былого великолепия, оператор снова взял в кадр львиное лицо прозаика.
— Всё рассмотрел? — ядовито спросил тот. — А теперь попробуй смонтируй…
Вместо ответа Мстиша как-то по-пижонски кувыркнул камеру и уложил ее боком на стол, попутно уронив ложечку на блюдце.
Словно в ответ звону ложечки, в приоткинутые фрамуги актового зала, а оттуда уже в сопредельный бар проник удар колокола. Писатель и телевизионщик в недоумении посмотрели друг на друга. Что за диво? Ближайший храм располагался в трёх долгих кварталах отсюда и, насколько известно, в эксплуатацию ещё введён не был.
Не поленились — вышли посмотреть.
Снаружи стояла оттепель, пахло весной. Небольшой крёстный ход как раз поравнялся с Домом литераторов. Десятка два бледных чернобородых юношей в приталенных рясах несли на высоких древках хоругви, напомнившие циничному Оборышеву ползунки о трёх штанишках. За иноками следовали двое седоусых есаулов с иконой. Низкорослые, пузатенькие, одним видом своим станичники наводили на горькие мысли о сталинских репрессиях, уничтоживших всё высокое и стройное, что было в казачестве.
Далее шла паства. Просветлённая прихожанка в платочке время от времени взывала прозрачным неземным голоском: «Христос воскресе» (это в феврале-то!), — и колонна подхватывала: «воистину воскресе!» Но самое странное: впереди процессии под полковым красным знаменем медленно катил микроавтобус с динамиком, воспроизводя вперемежку колокольный звон, церковное пение и музыку композитора Блантера. Невольно захотелось протереть глаза и прочистить уши.
— Это в честь чего такое? — ошалело спросил Арсении.
— А-а… — вспомнил Мстиша. — Сегодня ж двадцать третье!
— День рождения Красной Армии?!
— Был! А теперь это День защитника Отечества. Вполне православная дата.
— Позволь… — совсем растерялся Арсений. — Недавно же ещё разоблачали — говорили: большевистская выдумка… никакой победы в тот день над немцами не было…
— Ну это смотря как смонтировать… — с видом знатока заметил Мстиша.
Короток месяц февраль, но память человеческая ещё короче. А тут ещё март прицепился. Словом, к тому времени, когда в квартире Сторицына погожим первоапрельским утром раздался телефонный звонок, Арсении уже и думать забыл о давнем уговоре.
— Включай телевизор, — приказал Оборышев. — И бутылка с тебя.
— О чем ты, Мстиша?
Мстиша объяснил. Арсений оцепенел.
— Ты что? Дурак? — рявкнул он так, что даже в голову вступило. — Шуток не понимаешь?
— И это ты мне говоришь в День дурака? — озадаченно прозвучало в наушнике. — По-моему, очень даже забавный прикол — почти на столичном уровне…
Предчувствуя недоброе, Арсений швырнул трубку и как был в трусиках с пуговками, заметался в поисках пульта. Нашёл. Врубил.
Омерзительный гогот за кадром, а на экран выпрыгнуло и закривлялось не менее омерзительное слово «криминашки». Далее посыпались кадры кинохроники, чередуясь с фрагментами художественных фильмов: пальба, гульба, тюрьма, Аль Капоне, Солоник, Бармалей…