Серафима поглядела на Зою Платоновну прозрачными голубыми глазами, к сожалению, обведенными на два пальца тушью, и сказала:
– А я уж разнадеялась.
Свиноматка была так поражена видом любимой свинарки, что отказывалась кормить детей, а замерла у загородки, разинув рыло и часто моргая. Особенно завидовала каблукам, которые, видно, приняла за очень модные копыта.
Тут из-за стола вышел совхозный зоотехник Боренька в синем костюме и черной бабочке. Значит, Серафима, которая имела на Бореньку матримониальные планы, раскрыла ему секрет, и тот тоже подготовился к сеансу.
– Дети мои, – сказала Зоя Платоновна. – Не хотите ли вы меня убедить, что именно в таком виде ухаживают за животными?
– Когда как, – сказал осторожно Боренька.
– А что, некрасивое платье? – спросила испуганно Серафима. – Уже не модное?
– Слишком модное, – сказала Зоя Платоновна. – Твоя свиноматка просто обалдела.
– Кто? – Серафима поглядела на свинью. Поросята суетились вокруг на неокрепших ножках и жалко попискивали.
Ничего не оставалось, как смириться с необходимостью сделать несколько кадров, на которых Серафима элегантно тянула наманикюренные лапки к свинье, а рядом стоял не менее элегантный Боренька и краснел, потому что заслуженно чувствовал себя дураком. Попробуй показать эти кадры в солидном журнале. На тебя посмотрят сочувственно и спросят: «Сами им бальные одеяния привезли или напрокат в области брали?» И будут правы.
Работая, Зоя Платоновна думала, конечно, о случае с петухом.
Когда съемка завершилась, Боренька мгновенно убежал куда-то, наверное, не хотел, чтобы его кто-нибудь еще застиг в таком виде, а Серафима, с облегчением сняв туфли, пошла проводить Зою Платоновну до дороги, поддерживая подол платья, чтобы не замарать травой.
Зоя спросила ее:
– Вот ты, Сима, всю жизнь здесь живешь. Как ты думаешь, кто мог бабу Ксеню обидеть?
– Как обидеть?
– Петуха подменить. Не слыхала?
– Ничего не слыхала, – сказала Серафима. – Я здесь с утра.
– Громобой пропал. А вместо него другого петуха принесли.
– Кто?
– Это я тебя спрашиваю – кто?
– Никто не мог, – сказала Серафима. – Никто из наших не мог. Что же, дурачье, что ли?
– И мальчишки не могли?
– Зачем?
– Вот этот вопрос меня и мучает – зачем?
Они остановились у дороги. Солнце поднялось уже совсем высоко, стало жарко. Зоя Платоновна подумала, что чудесно бы сейчас искупаться, она неплохо плавала, но здесь, на людях стеснялась – здесь старухи не плавают. Поэтому, когда хотела купаться, уходила далеко, за березовую рощу.
– Надо что сделать, – сказала Серафима, – надо узнать, чей это петух. Которого подложили.
– Правильно, – сказала Зоя Платоновна. – Как же я не догадалась.
– А вы, наверно, думаете, что петухов здесь тысяча. А их всего штук пять на деревню. Рыжий, говорите?
– Рыжий.
– Рыжий у Боренькиной мамаши есть. Но, сами понимаете...
– Боренька у нас выше подозрений.
– А мамаша с радикулитом.
– Я не подозреваю их ни в чем.
– И правильно, – сказала Серафима, она сама уже была не рада, что подсказала путь следствию. – Нет у нас таких петухов. Мне на работу пора.
И ушла, почти сердитая на Зою Платоновну.
Детективам не приходится рассчитывать на любовь всего человечества, подумала Зоя Платоновна и побрела домой – жарко было, лень спешить...
Любопытно, как порой передаются мысли. Когда Зоя Платоновна вернулась в деревню, то у дома бабы Ксени было оживленно. Все бабки с деревни собрались там, кто уселся на завалинку, кто стоял. В этом круге смущенно топтался подставной петух. Бабки рассуждали: чей он может быть?
Зоиного появления они даже не заметили. Решению их мешало то, что петух был крашеный, а как отмыть его, и отмывать ли вообще, было непонятно. Подозрения неизбежно сходились к Боренькиной матери. Ее самой на этом конклаве не было, она, как известно, болела радикулитом.
– Пошли к ней, – сказала наконец тетя Шура, женщина решительная, которая раньше гоняла своего мужика палкой на работу. Пять лет гоняла, потом мужик сбежал.
– Пошли, – сказали бабки, но никуда не двинулись, потому что явиться к Боренькиной мамаше значило оскорбить соседку подозрением. И неизвестно, как бы они вышли из этого морального тупика, если бы на улице не показалась, скособочившись, зареванная и злая Боренькина мамаша – как-то услышала или узнала о бабьих пересудах и вот ковыляла к обвинителям, подгоняя перед собой хворостиной ярко-рыжего петуха, вещественное доказательство своей невиновности. При виде этой драматической сцены бабки начали спешно расходиться, а когда Боренькина мамаша дошла до завалинки, там оставались только тетя Шура, которая ничего не боялась, да сама баба Ксеня, которая при виде соседки в таком состоянии расплакались снова. И может, это к лучшему – Боренькина мамаша все поняла, обняла Ксеню, они сели рядом на завалинку и вместе поплакали. А тетя Шура достала папиросу, закурила и сказала: