– Наяву.
Валит снег. Я нахожу подходящее место, защищённое скалой от ветра, достаю шпагу и бросаюсь жечь лёд. Арина смеётся и кашляет, а я продолжаю атаковать твёрдую воду. Тело, измождённое рапидом и холодом, собирается сдаться. Но один взгляд на почти уснувшую Арину помогает мне нанести новый удар.
В пирамидальной юрте из криво выпаянных блоков уже не меньше нуля, но я всё равно не даю Арине заснуть. Пускай сначала отогреется. На индикаторе заряда шпаги осталась одна полоска. Оттаявшие розы поникли и перестали светиться. Надо было их оставить снаружи.
На ледяных блоках юрты пляшут наши кровавые тени, возникающие от алой свечи плазменной шпаги. На рукоятке оружия алеет мой опознавательный код. Только эмиссар ли я теперь? Девушка кладёт голову мне на плечо, и я стараюсь не шевелиться.
– Они нас убьют, – обречённо вымолвила Арина, вытирая красные глаза.
– Ха! Нас так просто не взять, – самоуверенно изрёк я, сминая пищевой тюбик, и по спине пробежали мурашки. Арина сказала «нас». Будто на виоле после соло взяли аккорд.
В юрте уже стало прохладнее – я не удержался и, чтобы оставить в шпаге немного заряда, уменьшил её мощность. Автоподзарядка медленная, а полностью восполнить заряд можно будет только в космопорте.
– Расскажи о себе, – мягко попросила Арина, часто хлопая длинными ресницами. Она говорила в нос и кашляла. Я нашёл в НЗ противопростудный препарат и приклеил полоску с лекарством Арине на плечо.
– Расскажу, – хрипло пообещал я и прикрыл глаза.
Я собирался с силами. Я собирался рассказать всё. В конце концов предел терпения есть даже у эмиссаров. И, совершенно не желая ударять невинного человека, я начал говорить. О том случае – впервые за два года. О жизни эмиссаром – впервые за всю жизнь.
Там тоже вся планета вымерзла. Зверские метели рвали просторы Сноу каждую неделю, а световой день приходил всего на пять часов. На Сноу вообще почти ничего не было. Километрах в трёхстах от города нефтяников соорудили лагерь для трудных подростков —собралисьперевоспитыватьэкстремальнымиусловиями,поновойпрограмме.Влевомбаракеобиталидвенадцатьдевчонок,авправом—двенадцатьмальчишек.
С ними жил всего один воспитатель – бывший военный, со стальными серыми глазами и ранней сединой. Без воспитателя подростки бы погибли.
Но случилась беда – километрах в двадцати от лагеря, во время одного из лыжных походов, нашёлся военный городок, оставшийся от последней кампании. Сноу тогда использовали как перевалочный пункт для ударов по Проциону.
Ребята наткнулись на старый десантный шлюп и ещё на всякую ерунду, наподобие карбоновых ножей, плазменных резаков и промышленных планшетников. Подростки отремонтировали корабль и догадались нанести на борт светоотражающей краской приказ: «Открывай трюм!!!». Топливо гнали из самостоятельно пробитой нефтяной скважины,самиперегонялиидополнялиприсадками.Двагодаподрядониэтимзанимались.Каксказалмнепотомнаставник,онхотелвсеголишьдатьребятамзанятие.Старшимктомувременибыловосемнадцать,амладшимстукнулопятнадцать.
По участку трассы, проложенной рядом со Сноу, корабли шли редко, и мальчишки почти ничем не рисковали. Шлюп был военный, а значит имел собственные двигатели и не зависел от имперской трассы. Когда корабль-жертва проходил рядом со Сноу, мальчишки подбирали паролькэнергобакену,каждыйразкновому,иотправлялиустройствовдолгуюперезагрузку.ОбесточенныйкорабльсажалинагравитационныйлучипускаливэфирпятуюсимфониюБетховена.
На корме шлюпа торчала не работающая плазменная пушка, ей и пугали. Шлюп поворачивался к жертве бортом, где был намалёван приказ, и замирал. Через час-два на заглохшем корабле открывался трюм и груз выплывал в космос.
Подростки грабили торговые суда, туристов, а раз даже подцепили контрабанду, и еле ушли – преступники начали резать броню шлюпа противометеорными лазерами. После каждого рейда мальчишки выжидали с месяц и анонимно жертвовали добычу благотворительным фондам, передавая посылки через редкие грузовики.Ребятаникогонеубивали.Номенясобирались.
Если бы они мне дали договорить, всё бы, вероятно, обошлось. Я прибыл в посёлок в пятый раз, когда окончательно собрал пёструю мозаику этой истории. В поясном картридже у меня было ровно двадцать пять пуговиц запрограммированных корректоров.
Но лагерь не хотел договариваться. Я отнимал у него мечту и собирался исковеркать кропотливо собранную по кусочкам психику. Я не хотел туда приходить, но был обязан это сделать. И пока я прорывался на флаере сквозь метель, я очень верил—поговорюсними,ионивсёпоймут.Норазгорячённаяотполётасигарафлаера,докоторойнедолеталснег,стояларядомсомной,апургазалеплялаглаза.Явглядывалсявлицадетейивделанноравнодушноелицовоспитателя,иужезнал—онинепоймут.Онинезахотят.Ведьунихсвояправда,ничутьнехужемоей.
Я чуть не примёрз к земле, но сердце работало ровно, а дыхание, несмотря на метель, не сбивалось. Пелена застила мне глаза. Я мог бы даже не включать шпагу, но инстинкт велел это сделать.
Я блокировал неумелые удары и яростно рыча, пытался удерживать карающую иглу. В тот день я наконец понял, как страшно быть эмиссаром.
А потом, когда я настиг предпоследнего, одна из девчонок выстрелила в меня сигнальной ракетой. Ему было всего пятнадцать, у него из-под вязаной шапки выбивался смешной рыжий чуб, а на правой руке болтался сшитый вручную браслет из разноцветного бисера.
Мы эмиссары. И мы не можем не подчиниться вбитым психосхемам. Обычный боец или агент может предать или... пожалеть. А мы нет. Мы либо убиваем, либо насильственно вмешиваемся в сознание. И в обязательном порядке сдаём отчёт в локальном штабе подгипнорайтером.Мысамыеобычныеинструменты,иромантиканашейпрофессиивыветриваетсяусамыхупёртыхзапервыеполгода.Япроверил.
– Там никого не осталось, – проговорил я.
Арина отодвинулась от меня. Она меня боялась.
– А воспитатель?
– Его я убил первым. Когда мальчишки расчехлили стационарный бластер на самодельной треноге, у воспитателя не хватило духу. Он всё понял и не хотел смотреть на то, что произойдёт. Подбери он удобный момент, мог бы и убить.