— Какого черта они делают? — сердился румяный, — Это же наш эсминец! Из эскадры Гурова!
— Это не эсминец, а линкор, — сказал инженерный майор. Ему хотелось сплюнуть на палубу, однако он удержался.
Линкор выпустил второй заряд. Он разорвался еще дальше от нас, чем первый. После этого корабль отвалился в сторону и быстро исчез.
— Да какая разница — линкор, шменкор… — сказал румяный с облегчением. — Это же хулиганство!
— Я бы на их месте тоже пальнул, — пожал плечами майор. — И очень просто. Как не пальнуть? Они воюют, гибнут, а тут — шампанское, джазик…
— Что ты говоришь! Вот х-хамы…
— А… будет тебе!
— Если бы вы знали, как вы мне надоели, — сказала женщина бесцветным голосом. — Уж так надоели, что сил моих нет…
И она ушла. Шаль соскользнула с одного ее плеча и держалась за другое бахромой, будто пальцами.
Когда она уходила, музыка на опустевшей палубе снова запрыгала. Женщина не обернулась.
Мужчины смотрели ей вслед.
Через полчаса я встретил ее в буфете.
Людей вокруг было много, и все делали вид, что недавний обстрел — только забавное приключение. О нем даже не говорили. Впрочем, от пережитого волнения у посетителей буфета был хороший аппетит. Они без конца ели пирожные.
— …Я предпочитаю солнечные очки от Кеплера…
— …Но стриптиз танцевать уже давно не умеют…
— …Разве это птифуры? Я у вас спрашиваю!
Голоса сливались, делались то громче, то тише. Лихорадка во мне сменилась уже привычным отупением и безразличием. Мне следовало пойти в свою каюту и уснуть, но я все сидел и притворялся, будто пью чай.
— …Еще неплохие очки от Цейса, но оправа не стильная…
— …«Пти» по-французски значит — «маленькие», а это… калоши какие-то!
— …Мало просто раздеться. Это любая горничная может. Нет, ты подай мне философию чувства…
— …Голубушка, с вашим носом от Цейса решительно противопоказаны!
— …И желе у вас какое-то липкое…
— …Вы, милочка, на свой нос сначала посмотрите!
Я заметил ее, когда она подошла к столику.
— Я к вам, Максимов. Можно? Да вы не вставайте. Что, вы меня не помните?
— Простите, — сказал я.
Она села напротив с напускной, излишне улыбчивой уверенностью.
— Неужели не помните? Всего-то пять лет прошло… Ну, вспоминайте, Максимов! Лето, Сестрорецк, дача Бибиковых… Я вас узнала еще на палубе. Но подойти постеснялась. А потом этот обстрел дурацкий…
— Да, — пробормотал я. — В самом деле, дурацкий.
— Вы повзрослели. — Она улыбнулась. — Война пошла вам на пользу.
Тут она заметила мой протез и осеклась, кусая губы.
— Не волнуйтесь, — сказал я, — Вы правы, я повзрослел.
«Угощаю! Всех! Чем-нибудь сладким! Приторным! Подсластим пилюлю! Чудаки… Через пятьдесят лет о нас не напишут даже в учебниках…»
Оратор у стойки буфета был в смокинге, несмотря на ранний час. Он дирижировал рюмкой, полной липкого ликера, и извивался всем телом, словно в нем не было ни одной твердой косточки.
«Хочу угостить! Это благодарность от потомков, которым не придется учить наши унылые биографии…»
— Вы знаете, я припоминаю, — сказал я. — Но не лица. Только голоса… и как волны блестят на солнце… Помню, что дно у Залива твердое и волнистое, похоже на шиферную крышу… События помню, и имена, будто с чужого пересказа. Это после контузии. Врач сказал — пройдет скоро. Так что вы извините…
— Не извиняйтесь. Я вам лучше помогу. Я — Анна. Меня все звали эльфийка Анариэль, потому что я ходила всегда в фэнтезийных платьях. И босиком. Простужалась и вечно наступала на гвозди. Везде их находила… А вы были противоречивы — спортивны и поэтичны… Я на вас сначала сердилась. Из-за того, что вы всегда были причесаны. Это раздражало. Причесанный мальчик рассуждает о Ронсаре! И играет в теннис…
Теперь она улыбалась по-настоящему — про себя. Должно быть, ей вспомнилась собственная ее улыбка пятилетней давности.
Я почувствовал запах ее духов — свежий клевер.
— Да, я тогда в самом деле… Но теперь не так, — сказал я.
«Но если вам, господа, не хочется оказаться вычеркнутыми из анналов, — продолжал оратор в смокинге, — то следует предпринять ряд изящных телодвижений…»
«Заткнитесь, — наконец!»
«В самом деле, скучно!»
«Тише, тише… Пусть говорит!»
«Это забавно, господа!»
«Да, забавно! Но должно быть еще забавнее. И лично я, ввиду наползающего осмоса, собираюсь… — оратор взял паузу, напустил на себя важный вид, — слизывать крэм кокосовый с тела кокотки прококаиненной!»