«Кошмар! Пусть замолчит!»
«Тут же дети!»
«Продолжайте, тут нет никаких детей!»
Прыгающая музыка. Женский смех…
— Теперь все не так, Максимов, — сказала Анна.
Я не заметил ее движения — только ощутил холодные, чуть влажные пальцы своей рукой.
— Я была замужем. Гусев, военный инженер, — мой бывший муж. Жили в колониях. Андрей, мой брат, — с нами. Он, кстати, почти не изменился. Только растолстел… Он ведь прирожденный дядюшка, как оказалось. Очень ждал, что мы родим ему племянников. Но не случилось… С Гусевым мы расстались, но… не разъехались. Знаете, как бывает? Впрочем, он — джентльмен.
— Да, я заметил. Ему не хватает костяной зубочистки. И стека под мышкой.
— Нет, правда, он — хороший человек. У него немного характер испортился, но ведь это у всех теперь? У меня — так точно…
— Я начинаю припоминать, — солгал я. — По-моему, вы не изменились ничуть…
— Там, где вовек не пас Макар Стада златых своих телятей, Мы развеселый данс-макабр Станцуем кстати! На берегу зловонной Леты Отменный выйдет пляж de nude, Пусть наши голые скелеты Мелькают там и тут!Оратор в смокинге декламировал нараспев, в худших традициях. В него метали булочками и скомканными салфетками. Он извивался.
— Тут весело, но мне пора, — сказала Анна. — Я приглашаю вас на обед. Мы обедаем в каюте. Первый класс, одиннадцатый номер.
— Я приду.
— Если не придете, я вас разыщу и приведу силой.
— Я приду, — сказал я. — Видите ли, Анна, мне нынче очень нужна женщина.
Она вспыхнула и крепко сжала губы. Убрала свою руку с моей. Закрыла глаза.
Потом вздохнула, кивнула медленно и сказала:
— Тогда непременно приходите.
Поднялась и вышла из буфета.
— В сущности, все это ужасно, — сказал Андрей.
Он сидел во главе стола, был лучезарен и мил.
— Что — ужасно? — спросил Гусев.
— Все. В особенности — твоя привычка скатывать шарики из хлеба.
— Ничего, не станет хлеба — не станет и привычки. Да что же вы, Максимов… Пейте!
Водка была хорошей, но пить мне не хотелось. Впрочем, одну рюмку я выпил, за встречу.
Анна сидела в кресле, в глубине каюты. Она много курила и иногда раздвигала ладонью муаровый дым, чтобы, щурясь, быстро посмотреть мне в лицо. Это были странные взгляды — без вопроса и утверждения. Когда я чувствовал их на себе, у меня остро и зло начинало стучать в висках.
По ее требованию звучал в каюте Шопен, на столе горели живые свечи, а по стенам струился сумрак вперемешку с золотыми блестками.
— Максимов не пьет, Максимов молчит… Максимов думы думает, — сказал Андрей и наполнил свою рюмку.
— Наверстывает упущенное, должно быть, — заметил Гусев.
— То есть?
— На фронте не нужно думать. Там все ясно. И потом — во время войны бывают ситуации, когда отключить рассудок — значит сохранить его.
— Банальность! А предполагать, что в мирной жизни таких ситуаций мало, — наивно, по меньшей мере, — душевно негодуя, сказал Андрей. — А вы пейте, Максимов, действительно. Пейте и закусывайте. На этом чудесном лайнере мы должны съесть и выпить все, что сможем. Говорят, на Земле такой отличной водки уже не достать. Равно как и закусок… Кошмарно, в сущности… Может, придется голодать!
Румяный Андрей опрокинул в себя рюмку, задышал и остановил взгляд. Мне показалось, будто он с ужасом всматривается куда-то чуть левее моего плеча.
— Ты так говоришь, будто тебе уже приходилось голодать, — сказал Гусев.
— О да! Целых три дня я однажды голодал! Это было чудовищно…
Андрей замотал головой, отгоняя то ли воспоминание о голоде, то ли самый призрак его за моим плечом.
Анна усмехнулась и закурила следующую папиросу.
Я был здесь, с этими людьми, только для того, чтобы в нужный момент взять Анну за руку и увести отсюда. По мне, момент этот настал уже давно. Но она думала иначе — ей следовало принять решение. Касающееся не нас обоих, а только ее одной.
Я ждал — уже без нетерпения. Утренняя лихорадка сообщала окружающему двойной смысл: я словно читал о себе самом в старой, терпко пахнущей книге, с неровно обрезанными страницами и пометками на широких полях.
— Максимов думает о том, что скоро он будет дома, — сказал Гусев. — Это приятные мысли. Пусть… Не будем его смущать.
— Пожалуй, — согласился Андрей. — А то ведь как обычно? Война, бестолочь, лучшие годы убиты… Горечь, одна горечь — как в этой рюмке. В сущности…
— Нет горечи, — сказал я.