Он тряханул сжатым кулаком.
– Иди домой, Серега, отдыхай. Заслужил. И не заморачивайся из-за всякой хрени. Всё нормально будет. Слово группенфюрера.
Вон оно что
На пороге ему на шею кинулась мамка.
– Сергунечка, родненький, чтой-то доктор говорит? – зашепелявила она (передние зубы Рожнов выбил, еще в позапрошлом году). И давай его обнимать, ощупывать. – Будто ты в автобусе побился?
Он отодвинулся – от матери здорово разило перегаром.
– Целый я, целый. Какой еще доктор?
– Да вот, – повернулась она лицом к коридору. И тут – на тебе, давно не виделись – из комнаты в коридор выкатил бородатый, который из больницы. У Сереги «то-так» скакнул было на «токо-так», но на пару секунд, не больше. Вспомнилось, что Мюллер говорил.
– Вы чего? Вы права не имеете! Не поеду я! – попятился Дронов, а сам весь напружинился – ну как у доктора и санитары с собой, из психической неотложки.
– Не волнуйся, тебе нельзя! – быстро, но мирно заговорил врач. – Я одежду твою привез, документы. Ты чего сбежал-то? Тебе покой нужен. У тебя мерцающая аритмия. Пульс триста двадцать, вчетверо быстрее нормы. Это очень опасно. Сердце может не выдержать. Ну-ка, иди в комнату, сядь. А лучше ляг.
В комнате бородатый стал измерять пульс.
– Ничего не понимаю… Нормальный, семьдесят пять.
Зато Серега понял. Когда у него от страха сердце сжимается, и в башке с «то-так» на «токо-так» переходит, это пульс в четыре раза ускоряется. То есть не все вокруг начинают медленно говорить и двигаться, а он сам вчетверо ушустряется. Вот оно что! То-то и Рожнов вмазать ему не смог, и даже Репа. Ему казалось, что они шевелятся, как сонные мухи. Или как в замедленном кино. А на самом деле они-то были нормальные, это он прыгал, будто Чарли Чаплин.
– А что твой стук в голове? – спросил доктор растерянно. – Не беспокоит?
– Прошло, – отмахнулся Серега. – Как на улицу вышел, сразу башку ветром продуло. А вы не напутали тогда, насчет триста двадцати?
Бородатого он теперь не боялся, совсем.
– Всё может быть, – растерянно пробормотал врач. – Дай еще раз померяю.
Теперь и вовсе вышло семьдесят.
– Пить надо меньше. – Серега выдернул руку. – Врач, называется.
А сам думал: вчетверо быстрей! Вчетверо!
Новый порядок
Раньше Серега Дронов думал, что человеческая жизнь может так быстро меняться только в кино. Или в сказке. Типа жил на свете замухрышка, кто ни попадя об него ботинки вытирал, и вдруг – бац, поймал волшебную щуку либо конька-горбунка. И сразу как повалило: и то, и это, и полцарства впридачу.
Во-первых, Рожнов. Сколько Серега с ним, заразой, промучился, а тут чик-чирик, и нет Рожнова.
После стыка в Нежданке думал Серега отделать отчима как следует – и за ШИЗО, и за мамкины выбитые зубы, но Рожнов дома больше не появлялся. Так испугался пасынковой лихости, что даже шмотки свои не забрал. И из ДЭЗа уволился. Уехал куда-то, с концами, будто и не было его.
Мамка денек поплакала и перестала. Серега с ней беседу провел: мол, будешь квасить – смотри. Она только голову в плечи вжала, и с тех пор он ее пьяной не видел. Наверно, так у нее душа устроена, надо ей кого-то бояться, не мужа, так сына.
Дома хорошо стало. Чисто, спокойно. Захочешь жрать – в холодильнике суп, котлеты. Ночью не орет никто, не лается, спи – не хочу.
А спал Дронов теперь допоздна. Потому что днем и вечером дел было выше крыши. Помогал Мюллеру в Басманове новый порядок устраивать. Это Мюллер так назвал – Новый Порядок. В смысле, что «зондеркоманда» с этих пор в городе главная, как ее группенфюрер решит, так и будет.
Начал он с двух соседних команд, прибрал их к рукам, назвал «бригадами». Это у него легко получилось. Взял с собой на стык Серегу, сказал: ничего не говори, просто помалкивай.
Про то, как Серега Арбуза уделал и самого Репу по стенке размазал, уже все знали. И смотрели на «зонтовского» бойца с почтением, стал Дронов в городе сильно авторитетным человеком.
Прежних «зонтовских» Мюллер тоже переименовал в бригаду. Серегу назначил бригаденфюрером и своим первым помощником.
Потом перетер кое с кем из «сычовских». Без Репы, которого увезли в больницу с переломами и лопнутой селезенкой, те между собой перегрызлись: одни стояли за Репу, другие откололись, признали за старшого Арбуза. Ну а тот увел их под Мюллера, тоже стал бригаденфюрером.
Теперь можно было потягаться и с «вокзальными».
У них за первача числился Штык, парень взрослый, деловой. Он мелочевкой не промышлял, знался с серьезными людьми из московских, крутил гешефты с дальнобойщиками.
Вызвал Мюллер его на стрелку, потолковать. С собой взял только Серегу. Осторожный Штык привел с собой восьмерых.
– Справишься если что? – углом рта прошептал группенфюрер, когда увидел такую кодлу.
– Запросто, – дернул плечом Дронов, уверенный, что «токо-так» его не подведет.
– А вынут перья?
– Плевать. Ты только в сторонку отойди, чтоб не порезали.
Подумаешь – перья. Пока они размахнутся, он между ними как между стоячими пройдет. Мигнуть не успеют – по ушам настучит. А удар кулаком на счетверенной скорости – это как бампером грузовика на скорости шестьдесят.
– Тогда так, – велел Мюллер. – Скомандую «мочи!» – бей, Штыка первого.
В тот раз Серега чуть не запалился.
К разговору он почти не прислушивался, ждал команды. Честно говоря, хотелось еще раз свой «токо-так» проверить.
Штык на него косился с опаской, быки тоже глаз не спускали. Это было приятно.
Но когда перетер сорвался на базар и Мюллер крикнул: «Ах так? Мочи их, Серега!» – ничего не произошло. Сердце не проснулось, по-прежнему отстукивало размеренное «то-так, то-так».
Понял Серега, в чем дело, да поздно. Очень уж он в себе уверен, страха нет. А без испуга «токо-так» не заработает, как мотор без искры.
Размахнулся он, чтоб Штыку в харю дать, но слабенько – тот отпрыгнул и как заорет:
– Пацаны, ставь их на ножи!
Трое выхватили железки, кинулись к Сереге. Вот тут-то его двигатель с перепугу и завелся. Можно сказать, с пол-оборота.
Токо-так, токо-так, токо-так!
Дальше просто. Накостылял всем восьмерым, меньше минуты понадобилось. Потом погнался за Штыком, который улепетывал во все лопатки в сторону проспекта. Старался, бедный, локтями отмахивал, и далеко успел отбежать – метров на двести. Только Серега при своем «токо-таке» его в два счета настиг. Подсек по щиколотке, наддал по загривку, и старшой «вокзальных» приложился мордой об асфальт. Дронов его ногой прижал, чтоб не дергался, и держал так, пока Мюллер подойдет.
Пульс у Сереги уже вошел в норму, и Штык, если б захотел, мог легко высвободиться. Но откуда ж ему было знать? Лежал смирно, не шевелился.
И когда Мюллер ему объяснял, какой теперь в Басманове будет порядок, Штык не спорил, помалкивал в тряпочку.
Не стерпел только, когда группенфюрер сказал:
– Будешь мне от своих дальнобойных дел по два хруста в неделю отстегивать.
– Ты чего? – прохрипел Штык из-под Серегиного ботинка. – По два не смогу, мне еще с московскими делиться. Сотню куда ни шло.
Они стали торговаться, а Сереге сейчас было не до бабок. Сильно напугался, что костольеты его когда-нибудь возьмут да подведут.
Короче, занервничал Серега. И ходил сам не свой несколько дней.
Спасибо, случай помог.
Пришивал он себе пуговицу и загнал иголку под ноготь. Больно – жуть.
Вдруг костольеты сами по себе, безо всякого испуга, как дали: токо-так, токо-так, токо-так!
И Серега сделал важное открытие: в скоростной режим можно попасть не только от страха, но и от боли.
А потом оказалось, что можно обойтись и без боли. Выяснилось это на общем стыке, куда Мюллер собрал всех басмановских бригадиров – про Новый Порядок обшуршать. Серегу, понятно, прихватил с собой, а тот, не будь дурак, спрятал в воротнике иголку. Если будет заваруха, ткнет себе под ноготь, и тогда ему никто не страшен.