– Лучики, значит, так-так, – покивал Тихвинский. – Тогда понятно.
– Что понятно?
– Вас, молодой человек, выражаясь по-старинному, сглазили, – преспокойно объяснил профессор, строча в медицинской карте.
– Чего-чего?! – неинтеллигентно переспросил Дарновский и попытался заглянуть врачу в глаза (раньше как-то не до того было – очень уж паршиво себя чувствовал).
«Любопытненько, любопытненько, м-м-м, просто классика, а я еще в семьдесят четвертом, ничего, дайте срок, и до нобелевочки докатит, растет матерьяльчик, растет», – мурлыкал сытенький, уютненький голос.
Слушать профессора оказалось интереснее, чем подслушивать – такие невероятные вещи он рассказывал.
– Так называемый «сглаз», он же «черный глаз» не суеверие и не фольклорные выдумки. По-научному это называется «визуальное зомбирование» – воздействие на психоэмоциональное состояние другого человека при помощи взгляда. Всякие Кашпировские и Чумаки, которых нынче только ленивый не обзывает шарлатанами, на самом деле не просто шоумены, а люди, излучающие визуальную энергию особо концентрированной интенсивности. Первую статью об этом малоизученном наукой феномене я опубликовал еще в семьдесят четвертом году. – Видно было, что профессор сел на любимого конька, у него и у самого из глаз прямо засочилась «визуальная энергия». – Особенно часто способности этого рода встречаются у субъектов с аномальным складом личности и у людей с психическими патологиями. К последней категории несомненно относится и ваша цветочница. Она наверняка считает себя невозможной красавицей, рядом с которой все прочие женщины – серые воробьишки. Пока вы не встретились с ней взглядом, вы видели ее такой, какова она на самом деле. Но стоило ей вступить с вами в визуальный контакт, и ее убежденность моментально вам передалась. Такого рода воздействие – шок для психики. Ваш мозг пытается прийти в себя, исторгнуть навязанную извне идеограмму. Отсюда и скверное физическое самочувствие.
– Но… Но она действительно невероятно красива, – пролепетал Дарновский. – Если бы вы ее видели!
– Ну, а это мы проверим. Давайте-ка попробуем нарисовать портрет вашей Ундины. Форма головы?
Он взял бумагу, карандаш с ластиком и очень искусно, следуя указаниям Роберта, набросал женское лицо. Если какая-то деталь получалась непохоже, уточнял, стирал резинкой, подправлял. Через десять минут с листка на Дарновского смотрела Анна, как будто зарисованная с натуры.
– Нуте-с, давайте разберемся. – Тихвинский наклонил голову, разглядывая портрет. Поморщился. – Лицо диспропорционально вытянутое, треугольное. Рот почти безгубый, чуть не до ушей. Нос лучше было бы изобразить в профиль, вы тогда увидели бы, что он недалеко ушел от буратининого. Помилуйте, молодой человек, вы «Незнакомку» Крамского помните? «Венеру» Боттичелли? Ренуаровских женщин? Да она жуткая дурнушка, ваша фам-фаталь.
Роберт теперь и сам это видел. У него будто пелена с глаз упала, даже в жар бросило от стыда.
Хваленого умника, хозяина своей судьбы сглазила деревенская идиотка!
– Знаете, вы только жене моей не рассказывайте, – попросил он, опустив голову. – И тестю. Ну там, нервный срыв, переутомление. Только без подробностей, ладно?
– Не нужно учить меня врачебной этике. – Профессор приосанился. «Отличный казус, отличный, в самый раз для доклада в Ларнаке, 27-летний пациент Д., м-м-м, легко внушаемого типа, м-м-м…». – Ну как, мы чувствуем себя получше?
Роберт прислушался к себе и вдруг понял, что он совсем здоров. Ни головной боли, ни ёканья в сердце. Тихвинский снял с него сглаз. Вот это врач!
– Да, я в порядке.
– Все-таки полежите пока в стационаре, понаблюдайтесь, попринимайте легких транквилизаторов. Визуальное зомбирование – это не шутки. Вы еще легко отделались.
«Родное Подмосковье»
Через неделю Роберт вернулся к обычной жизни и этот постыдный майский эпизод старался не вспоминать. Неприятно было думать, что он «легко внушаемого типа».
Вот тебе и Дар. Оказывается, есть люди с даром посильнее, чем у него. И поопасней.
Охотник за чужими взглядами может и сам оказаться жертвой.
Кончился май (тьфу на него!), расцвело и увяло лето, наступила последняя осень великой империи. Цены в магазинах еще держались, но продукты исчезали один за другим. Сначала пропал кофе, потом сыр, колбаса. Чай можно было купить только краснодарский третьего сорта, и за тем выстраивалась очередь. То и дело исчезали сигареты, спиртное продавали в обмен на пустые бутылки, «по две единицы товара в одни руки». А на окраинах страны уже попахивало дымом и кровью, союз нерушимый республик свободных скрипел и лязгал, как дряхлый драндулет, готовый рассыпаться если не на ближайшем ухабе, так на следующем.
Роберт писал докторскую диссертацию на тему, которая утратила всякую актуальность. Да и сама цель, когда-то казавшаяся заманчивой (доктор наук в неполные тридцать), утратила всякий смысл. Показатели статуса и престижа изменились, а Дарновский продолжал прорубаться сквозь джунгли туда, где уже не было никакого Эльдорадо.
Он и сам это отлично понимал, но привычка и инерция – тяжкий груз. Вместе с подавляющим большинством соотечественников он пребывал в странном оцепенении, наблюдая захватывающую картину всеобщего разброда и распада.
Очнулся Роберт дождливым сентябрьским вечером, когда сидел и тупо щелкал пультом, переключая телепрограммы. Дольше чем на минуту ни на одном канале не задерживался.
На третьей кнопке шла тягомотная передача «Родное Подмосковье» – про какой-то фонд, заботящийся о здоровье и хорошей спортивной форме граждан родного Басмановского района. На экране появился председатель чудесного фонда, молодой смазливый парень, талдычил что-то косноязычное про здоровую смену. Физиономия показалась смутно знакомой. Тут и субтитр выскочил: Сергей Дронов, многократный чемпион мира. Ах да, легкоатлет. Какой-то с ним скандал был на последней олимпиаде, спортсмена этого тогда часто показывали.
Вдруг Роберта как током дернуло.
Басмановский район! Дронов!
Чемпион-председатель перерезал ленточку на церемонии открытия какого-то детского спортивного учреждения. Камера проехала по публике, дала общий план.
Бандитские рожи, изо всех сил старающиеся сохранять умильное выражение. Поодаль вереница машин, среди них большой черный джип – тот самый или точно такой же.
Роберт вскочил, принялся расхаживать по комнате.
– Ты чего? – оторвалась от «Нового мира» Инна. Но посмотрела не прямо на мужа, а немного в сторону.
Что все-таки за странная манера не глядеть на человека, когда к нему обращаешься, с внезапным раздражением подумал он, хотя, казалось бы, за шесть лет пора было привыкнуть.
– Ничего, – буркнул Роберт.
И вдруг подумал: съездить в это, как его, Лычково. Проверить, вернулась девчонка или нет. Если нет…
Он задохнулся – с ним опять начинало твориться что-то непонятное.
Если цветочница с того самого дня пропала, то Дронову этому придется кое-что объяснить. У себя в Басманове он, может, и король, но у тестя Всеволода Игнатьевича в органах осталось полно друзей, причем далеко не районного уровня.
Здесь Дарновский немножко заколебался. Что он, собственно, объяснит тестю? Да и потом, малахольная Анька наверняка давно уже вернулась к своей бабуле. На что эта дурочка красавцу-спортсмену? Ну, побаловался немного, да и отправил восвояси. На Джека-Потрошителя он не похож.
И все-таки лучше съездить. А то совесть будет неспокойна.
Кстати, заодно проверить, чей Дар сильнее. Это она в прошлый раз его врасплох взяла. Но кто предупрежден, тот вооружен. Ну, а если окажется, что ее взгляд снова его визуально прозомбировал и серая уточка превратилась в жар-птицу, метод лечения известен: на прием к профессору Тихвинскому, он в два счета вправит мозги обратно.