«Тебе про них что-то известно?».
«Ничего. Но я чувствую».
– Милая, я буду здесь с тобой, пока ты не поправишься, – сказал Дронов. – Никуда не уйду.
«Да, так будет лучше. А ты иди», – услышал Роберт и покачнулся, будто от удара в лицо.
«Я не оставлю тебя здесь! С этими. И особенно с ним!».
«Не бойся. Мы больше не расстанемся. Я всегда смогу говорить с тобой, даже если ты далеко», – сказал ему нежный синий взгляд.
«Я не понимаю…».
«Я тоже. Но это так. Раньше не могла, а теперь могу. Вот отвернись. Слышишь меня?».
«Да».
«А теперь отойди к двери. Слышишь?».
«Слышу».
«Я сейчас не могу уйти отсюда. У меня совсем нет сил. Я очень устала. Иди и ничего не бойся. Я буду с тобой».
Когда она ему это пообещала, Роберт сразу успокоился. Оглянулся на Дронова, по-прежнему ползавшего на коленках, улыбнулся с чувством жалостливого превосходства и вышел в коридор.
Навстречу, дымя трубкой, шагал полковник Васильев.
– Уходите? Я распоряжусь, чтобы вас отвезли домой. Идите по главной аллее направо. Она длинная, полтора километра. Разомните мышцы, подышите воздухом. К вечеру обещали дождь, а сейчас благодать. Выходите через проходную, вас пропустят, и подождите снаружи. Машину подадут туда.
Роберт шел по длинной прямой дорожке, щурился от просеянных сквозь листву солнечных лучей и вел разговор с Анной.
«Видишь, я могу говорить с тобой, расстояния между нами больше не существует».
«А я? Как мне позвать тебя?».
«Когда-нибудь это произойдет само собой. Тебе просто нужно этого очень захотеть… Сегодня ты примешь важное решение. Я уже знаю, каким оно будет. И ты знаешь».
«Нет, не знаю».
«Знаешь. Они найдут тебя».
«Кто? Мигранты? Как? Когда?».
Ничего не изменилось, точно так же светило солнце и под ногами шуршал асфальт, но Анны с ним уже не было. Ее голос умолк.
Глава шестнадцатая
В дирекции
Сергей держал ее за руки, чувствовал тепло. Они были вдвоем, темнила Роберт наконец ушел – понял, что ему не светит, что свой выбор Мария уже сделала.
Одно только смущало – она на него совсем не смотрела, и взгляд какой-то нездешний, отсутствующий. О чем думает, непонятно.
Он прижался лбом к ее коленям, обнял их. Тогда легкая рука погладила его по голове, взъерошила волосы.
Дронов посмотрел вверх. Вот теперь Мария глядела на него, глаза у нее были такие, будто она очень хочет ему что-то сказать.
– Я для тебя всё сделаю, мне бы только понять. Ты чего хочешь, а?
Но как он ни старался, так и не въехал. Заметил только, что в углах рта у нее стала просвечивать улыбка, а на скулах проступил румянец – тот самый, от воспоминаний о котором его бросало в жар все долгие месяцы.
И надо же, в такой момент в комнату вперся полковник. Причем сначала вошел, а потом уже постучал – привлек к себе внимание.
– Сергей Иванович, вас ждет директор. Идемте, я провожу.
– Я вернусь, – сказал Дронов Марии.
– Конечно, вернетесь. И очень скоро. Разговор будет недолгим, – уверил его Васильев.
А Сергей с неудовольствием подумал: «Откуда он знает? Может, я еще поломаюсь».
– Куда идти-то? – спросил он во дворе. Других зданий поблизости не наблюдалось – одни кусты да деревья.
– Лучше подъедем. Территория здесь изрядная, до дирекции с километр будет.
Они сели в черную «волгу» – Александр Александрович за руль. Снял с сиденья кожаную папку, небрежно кинул назад, включил радио, и машина тихо зашуршала по асфальту.
По радио передавали новости. Сначала Дронов почти не слушал. Потом вздрогнул, навострил уши.
– …причем отдельные экстремистские элементы и просто горячие головы, не разобравшись в ситуации, пытаются возводить вокруг так называемого «Белого дома» баррикады. Решением Государственного комитета по чрезвычайному положению с двадцати одного ноль ноль в Москве вводится комендантский час. Гражданам, не имеющим специального пропуска выходить из дома запрещается. Нарушители буду задерживаться сотрудниками правоохранительных органов. Для поддержания законности и порядка в город будет введен дополнительный контингент внутренних войск, в том числе танки и боевые машины пехоты. Граждан просят сохранять спокойствие и во избежание несчастных случаев воздержаться от пользования частным автотранспортом. Временно исполняющий обязанности президента товарищ Янаев…
– Ёлки, это что за фигня? – ошарашенно спросил Сергей.
– Да, такие у нас дела, – хмуро ответил полковник. – Решается, быть Советскому Союзу или не быть. Именно поэтому директор и принял решение вывести вас из пасифицированного состояния, не доведя тестирование до конца.
– А зачем мы ему?
– Вы, Сергей Иванович. Персонально вы, в первую очередь. Однако мы уже приехали. Он сам вам расскажет.
Автомобиль остановился перед небольшим, уютного вида домом, к которому никак не подходило официальное название «дирекция». С отвеса черепичной крыши спускался густой занавес из стеблей дикого винограда, на высоких окнах с раскрытыми деревянными ставнями белели ситцевые занавесочки. Такие дома Дронов видел только в фильмах – французских или там итальянских.
– Ступайте-ступайте, – поторопил его полковник. – Я потом.
В прихожей на диване сидел человек в белой рубашке и галстуке, смотрел телевизор. На экране показывали площадь, битком набитую народом. Потом крупно балкон, и на нем Ельцин. Он тряс чубом и что-то говорил, охранник прикрывал президента Российской республики пуленепробиваемым щитом.
– Сегодня днем на площади перед Белым Домом прошел многотысячный митинг в поддержку президента РСФСР Бориса Ельцина и российского правительства, – рассказывали за кадром. Никогда раньше Дронов не слышал, чтобы у телевизионного диктора взволнованно подрагивал голос.
Коротко оглянувшись на вошедшего, человек в белой рубашке показал:
– Вам туда. – И снова уставился в экран.
Внутри дом оказался больше, чем казалось снаружи. Сергей прошел по коридору, где на полу лежал домотканый деревенский коврик.
Приоткрыл дверь, думая, что попадет в предбанник или секретарскую.
Но попал сразу в директорский кабинет. Это было ясно по размеру, по Т-образному столу, по хреновой туче телефонов и карте мира на стене. Плюс в углу еще стоял государственный флаг.
Как следует всё разглядеть, правда, Дронов не мог – солнце уже клонилось к закату, а окна кабинета выходили на запад, так что пришлось прищуриться и даже прикрыть глаза ладонью.
У стены тоже помигивал телевизор, здоровенный – наверно, метра полтора по диагонали. Картинка та же – митинг перед Белым Домом. Только без звука.
А у подоконника стоял мужчина, поливал из лейки цветы. На фоне ослепительного яркого прямоугольника было видно только силуэт.
Мужчина повернулся и сказал знакомым голосом:
– Давай сюда, Сережа. Что ты встал?
Это был Сэнсэй – такой же, как всегда, подтянутый, в элегантном синем блейзере, седой бобрик волос посверкивает на солнце.
Полицай Чубатый
– Вы? – обомлел Дронов. – А… а что вы-то здесь делаете?
– Работаю, Сережа. Уже который год.
Иван Пантелеевич подошел, по-дружески обнял питомца за плечо, усадил в кресло, а сам пристроился тут же, на подлокотнике, так что Сергею пришлось задрать голову.
– Сам всё обустраивал, налаживал. Даже дом этот сам спроектировал. В нем спокойно работается и хорошо думается. «Венецианское окно и вьющийся виноград, он поднимается к самой крыше», – с чувством продекламировал Сэнсэй какую-то цитату. – Теперь ты часто будешь здесь бывать.