— Милорд, я запрещаю вам повторять эту версию, полную греховной гордыни!
Эрвин положил руку на сердце.
— Простите, святая мать: гордыней будет, если повторять станете вы. Но в моих словах нет ничего, кроме веры и почтения. Я скажу, что чудо явлено ради вас, — поскольку сам в это верю.
— Кхм… кхм… А как вы объясните символику березы?
— Быть может, Агата устала, что люди всегда рисуют ее с пером? Будто вся ее натура сводится к одному символу — это обидно, не правда ли? Вот она и подарила нам новую метафору.
Алисия согласилась:
— Будет полезно, если богословы исследуют этот вопрос и издадут научный труд.
— В особенности хорошо, если автором труда станете вы, святая мать.
Оставив рисунок Эрвину, священница довольно потерла ладони.
— Милорд, я покидаю Первую Зиму духовно наполненной. Даже не чаяла обрести здесь столько богатства.
— Я полагаю, при следующем визите вы освятите фреску, написанную с этого рисунка?
— С великой радостью. Рисунок — идеален.
— Тогда не затруднит ли вас поставить на нем подпись?
Беседа окончилась. Мать Алисия подозвала помощницу, ожидавшую в стороне, и с нею вместе ушла. Эрвин встал перед фреской, рассматривая рисунок. Он очутился спиной к девушкам, и Иона шепнула:
— Напугаем его.
Они подкрались к Эрвину сзади. Иона протянула загробным шепотом:
— Сссмертный, как ты посссмел?!
— Грешшшшник и разззвратник! — прошипела Мира, подражая голосу призрака.
Эрвин засмеялся:
— Вы не умеете. Учитесь у Тревоги.
Обернулся, увидел их радостные лица и добавил:
— Здорово, что вы помирились!
— Мы и не ссорились, — лукаво ответила Мира. — Здоровое соперничество — не помеха дружбе.
— Умоляю, не говорите этого кайру Джемису!
Иона обняла брата.
— Мира оказала мне доверие и поделилась планом реформ. Я стану министром здравоохранения, а кто-нибудь почти столь же прекрасный — министром образования. За десять лет мы вылечим и обучим весь Поларис.
— И как это вам удастся?
— Сначала скажи: как удалось тебе? Конечно, дело не в матери Алисии. Это сделал ты!
— Просто сотворил чудо. Тебе можно, а мне нельзя?
— Грешная гордыня! Богохульство и разврат!..
Иона повторила, не подумав. Потом осознала, повернулась к Мире, внимательно так посмотрела в глаза:
— Постой, дорогая: почему ты назвала Эрвина развратником?
— Ну, кхм… У него же такая репутация…
— Фрр! Это у твоего секретаря такая репутация! А Эрвин не был ни с кем после смерти Аланис. Даже с Нексией они не делят ложе до брака.
— Э…
Мира обменялась взглядами с любовником. Когда-нибудь нужно открыться. Иона в отличном настроении, готова любить и прощать. И в соборе она точно стрелять не станет.
— Иона, мы хотели сказать тебе кое-что… Мы с Эрвином…
— Да, мы с Мией…
— Что — вы?
— Ну… мы вместе.
— Вместе — что?
Иона все еще не поняла. Мира поцеловала Эрвина в губы.
— Тьма сожри!
— Пожалуйста, не волнуйся, мы…
— Давно?
— Есть ли разница?
— Вы давно?!
— Около месяца…
— Целый месяц?! — Иона попятилась от них, словно от змей. — Вы должны были сказать!
— Мы и говорим…
— Леди Минерва, вы украли у меня любовь матери и брата. Уже месяц я несчастна и покинута, и даже этого не знаю! Вы обязаны были уведомить меня!
— Леди Иона, простите, я впервые завожу фаворита. Думала, это просто: владычица намекает дворянину, и он делает все, что нужно. Разве не так?
— Нет, миледи! Пускай до моих страданий вам нет дела. Конечно, вы не думали обо мне, когда крали мою семью! Но вы применили право Мириам. Должна быть конфидентка. Женщины ближе меня у вас нет. Вам следовало рассказать — хотя бы ради себя самой!
— Клянусь: когда снова применю право Мириам, я сразу расскажу.
— Снова?! — Иона схватилась за голову. — Кто следующий в вашем списке? Роберт?!
— Сестра, послушай… — начал Эрвин.
— О, нет, тебя я даже слушать не стану! Нексия — мой друг. Ты плохо поступил с нею. Я могла бы тебя отговорить, если б вовремя узнала.
Эрвин не сдержал усмешки:
— Тогда ты понимаешь, почему я не сказал.
— Все, — процедила Иона, — у меня больше нет брата.
Печально уронив подбородок, она побрела в темень центрального нефа.
Мира пришла в отчаянье. Эрвин кинулся за сестрой:
— Постой же!
Иона удалялась, исчезая во мраке.
— Нам нет прощения, да?
Ответом была тишина и грустный шорох шагов.
— В последний миг нашего родства дай мне совет.