— Совсем измучил тебя критикой?
— Нет, еще держусь…
— Тогда позволь, скажу еще одно. Весь этот план — осчастливить людей и добиться дикого прогресса — имеет один большой подводный камень. Видишь ли, именно так и поступили хомо модерн. Вспомни слова Натаниэля: они достигли вершин развития, все счастливы и богаты, никто ничего не должен — и именно это их погубило!
— Но что ты предлагаешь? Оставить людей в бедности? Забыть о защите?..
Карета остановилась. Кортеж прибыл в Лабелин, слуги принялись обустраивать жилье. Владычицу и герцога никто не стал тревожить, и Эрвин продолжил разговор:
— Я много думал о защите, но понимаю ее иначе. Ты видишь защиту как некий очень-очень острый меч… но, боюсь, в оружейном деле мы безнадежно отстали от врага, клинок хомо модерн наверняка окажется острее. Зато в иной сфере мы имеем преимущество. Натаниэль познал в Полари много бедствий, но именно здесь он был счастлив, и это важный знак. А вот другой, не менее важный: при всем своем могуществе, Пауль ничего не добился бы, если б его не поддержали тысячи здешних подонков. И победили эту орду не чудеса техники, а благородные люди, такие как Нави и ты, Иона и кайры. Человечность и благородство — вот наши преимущества над хомо модерн. Я предлагаю сделать на них ставку. Пускай все в галактике станут идовыми слугами, но мы останемся людьми. Вот тебе Третье Древо!
Мира заслушалась. Эрвин умел говорить красиво, этого не отнимешь. Но смысл сказанного заставил ее вздохнуть:
— Твои слова прекрасны, но очень наивны. Я не видела ни одной битвы, которую выиграла бы человечность.
Эрвин вспомнил все свои победы. Дойл и Лабелин, дворец в Фаунтерре и пшеничное поле у замка Эрроубэк, кайров Гордона Сью в горящем лесу. Вспомнил Артура по прозвищу Близнец и ганту Грозу, барона Айсвинда и вдову Шер, и даже альмерского разведчика со странным именем Тихий…
— Мой опыт отличается от твоего. В битвах, которые видел я, человечность побеждала постоянно.
В дверь постучали:
— Покои готовы, милорд.
Но Мира удержала его в карете:
— Все это — лирика, разве нет? Как ты сделаешь людей человечнее? Они такие, какие есть.
— Мы приложим усилия. Для начала, выиграем выборы — красиво, без подлости, как пример честной борьбы за власть. Потом сосредоточимся на школах и университетах. Конечно, ты права: нужно обучать искровых инженеров. Но еще важнее — воспитать достойных людей. Создадим министерство образования, откроем множество школ, доступных даже для бедных. Учителями станут люди, способные привить не только знания, а и достоинство. Я очень хочу, чтобы большинство детей изучили грамоту и смогли прочесть «Мгновения» и «Иллюзии», и много других хороших книг. Для этого, конечно, сами книги должны быть доступны. В моей империи типографии откроются в каждом городе; именно их я в первую очередь избавлю от налогов… Затем следует заняться Церковью. Выродкам, вроде Галларда или Амессина, не место в соборах. Церковью должны править мудрые люди, как Франциск-Илиан. А на иконах должны все чаще появляться наши современники. Да, я нагло польстил Ионе, но считаю это правильным. Нужно воспевать не давно умерших героев и святых, а тех, кого можно встретить на улице. Пусть каждый видит на их примере: героизм — не миф, а реальность во плоти!
Он перевел дух и добавил:
— Я согласен с тобою: от нищеты следует избавиться, бедным людям не по карману мораль. Потому я тоже за развитие техники, но оно вторично в сравнении с развитием души.
Тут в дверь постучали снова:
— Милорд, срочное дело…
Кайр Мейфилд никогда не беспокоил герцога, если тот был с императрицей. Эрвин извинился перед Мирой и выскочил на улицу.
— Что случилось?
— Срочная весть из Фаунтерры. Простите, что взял на себе смелость, вы должны узнать.
Мейфилд подал герцогу «Голос Короны». Первая страница кричала жирным шрифтом:
«Избран приарх Праотеческой ветви! Его преосвященство Амессин и боевое братство Вильгельма обеспечат безопасность заседания Палаты!»
— Ад-ри-ан! Ад-ри-ан!
Крики влетали в окно вагона. Нестройно, порывами — как ветер с дождем: «Ад-ри-ан».
— Прибываем, — сказал Джонас.
Джонас давно перевалил за середину срока, отмеренного богами. В бороде почти не осталось перца — одна соль. Он напоминал несгибаемый вековой дуб, полный упрямой силы. Джонас любил говорить то, с чем невозможно поспорить.
— Прибываем в столицу.
Хамфри сидел напротив него, на другой лавке дешевого купе. Хамфри не имел правого глаза. Скуловая кость была проломлена и плохо срослась, оставив черную вмятину в черепе. Единственным глазом Хамфри глядел в окно. По улице вдоль рельсовых путей шли толпою люди. Передний — заводила — тряс кулаком и кричал нараспев: «Ад-ри-ан!» Толпа вторила ему.