Тут Мира начала понимать:
— Вы думаете, что я… подкупила избирателей?
— Вы не смогли его вычеркнуть, но отняли мантию иным способом.
От возмущения она забыла робость:
— Тьма сожри! Кем вы меня считаете?!
Мать Алисия отчеканила:
— В нашем присутствии следите за речью! Вы уже уличены в финансовых играх с высшим духовенством. Есть причины подозревать вас и теперь.
Мира прочистила горло:
— Простите за бранные слова. Весь кредит, взятый у матери Корделии, я употребила на нужды государства, а не личные. К данному моменту Корона вернула все, извольте убедиться.
Она подала Алисии отчет, составленный казначеем, но священница отбросила листок.
— Я это знаю. Речь не о деньгах, а о вашем нраве. Сделанное однажды может повториться.
Однако Франциск-Илиан неожиданно смягчил накал:
— Мать Алисия, позвольте… Думается, ее величество не виновата. В начале беседы она обронила слова: «Хочу исправить ошибку». Если бы владычица ратовала за Амессина, то вряд ли сожалела бы о его избрании.
— Это верно, я уповала на иной исход.
— Тогда скажите, что значит «исправить ошибку»? Как вы предлагаете ее исправить?
А она ошибалась, когда думала, что это трудный разговор. О, нет, тогда было легко, трудная часть — теперь. Краснея и бледнея, морща губы опасливой улыбкой, Мира положила перед священниками стеклянный пузырек. Внутри него серебрилось.
— Что это?..
В краткий миг, пока они еще не поняли, Мира вспомнила сцену.
Она любилась с Эрвином в хранилище ориджинских Предметов. Они любились в самых невероятных местах, теперь думать об этом сладко и грустно… Она убегала от Эрвина, прячась за постаменты со Священными Предметами. Трогала их пальчиком, и Предметы начинали светиться в полумраке подземелья. Вечное Течение… Всевидящий… Слеза Эмилии… Все так божественно красивы, и невозможно думать, что они — всего лишь устройства… А вот серебристое яблоко, покрытое мелкой пыльцой. «Ничего себе! Это то, что я думаю?..» Эрвин догнал ее и обхватил за грудь. А она резко обернулась и, смеясь, поднесла яблоко к его лицу: «Повелеваю: люби меня вечно!» Эрвин скривился и отнял Предмет: «Не трогай, это скверная вещь». Однако пыльца осталась на ее ладонях…
— Ульянина Пыль! — вскричал лаэмский архиепископ.
Алисия зашипела, как змея:
— Вы сошли с ума! Хотите сгореть, еретичка?! Если пустите в ход эту мерзость, клянусь: Святая Церковь пошлет вас на костер!
Франциск-Илиан заговорил с каменным лицом:
— Ульяниной Пылью теперь владеет Дом Ориджин. Лишь один из Ориджинов имеет первокровь. Перед лицом Святой Церкви леди Иона поклялась собственной жизнью, что никогда не применит Пыль, кроме как по велению капитула Праматерей.
— Я знаю, — кивнула Мира.
После примирения Иона стала с ней особенно нежна. Не раз они болтали, как закадычные подруги. Однажды стояла ночь, было выпито немало, Иону тянуло на жалость к себе, Миру — на любопытство. «Расскажи мне, как все было с тобой». «Что — все?» Иона сыграла удивление. Было видно: она поняла вопрос и хочет ответить. Ночью, наедине, по пьяни, ближайшей подруге… «Клетка, Шейланды, собачьи кости. Как ты пережила это?» Иона отвечала весь остаток ночи. Начала по-северному скупо, но утонула в прошлом, в горечи и боли, и, уже не сдерживаясь, выплакала все… Под конец Иона была совершенно пьяна, а Мира — весьма, но все же не настолько, чтобы выронить из памяти одно слово: ключ к Ульяниной Пыли.
— Я знаю, — повторила Мира, — и готова присоединиться к ее клятве. Пускай меня ждет костер, если когда-либо я своевольно применю Ульянину Пыль. В этом флаконе весь мой запас порошка, теперь он — в распоряжении капитула. Также к услугам Церкви моя первокровь.
Священники долго молчали. Архиепископ Лаэма ответил первым:
— Если ваше величество предлагает заставить Амессина отречься от мантии, то мы предпочтем не услышать намека. Святая Церковь не опустится до подобных действий.
— Нет, ваша светлость. Я предлагаю сделать лишь то, что не причинит никакого вреда невиновному человеку. С вашего позволения, я могу написать вот это.
Минерва положила на стол бумагу с двумя словами. Архиепископ поднес листок к глазам.