Фарвей шмыгнул носом, утирая глаза платком. Любимый скривился и поискал взглядом, куда можно стошнить.
— Вам плохо? — озаботился герцог.
Муж выдавил:
— Это от сострадания. Лауру жалко…
Фарвей открыл окно, велел ехать медленней. Когда любимому стало легче, герцог продолжил:
— Мои отпрыски всегда несчастны в любви. Чем-то наш род провинился перед Праматерями. Джереми, брат Лауры, взял в жены дочку степного ганты. Бедный мальчик пожертвовал своим счастьем: этот брак был единственным способом заключить мир. А шаванов-то ненавидят здесь, в Альмере. Свадьбу пришлось играть в Степи, по тамошним жутким обычаям. Сейчас Джереми живет с супругой в Рей-Рое и шлет мне письма, полные тоски по дому… А моя дочка, Эвелин, зимою овдовела. Осталась без мужа с четырьмя детьми. Сейчас планирует новую свадьбу, но любовью тут и не пахнет. Ради счастья детей она вынуждена выйти замуж поскорее, считай, за первого встречного…
В течение всех этих трагичных речей я искала момента, чтобы вставить: «А мне тоже знакомо страдание. Позавчера сломала ноготь». Увы, случая не представилось.
Карета внезапно замедлила ход. Всадники эскорта принялись кричать, прокладывая путь сквозь толпу. Вся площадь перед собором была забита людом.
— Альмерцы всегда столь набожны, или нынче какое-то особое богослужение?
Из толпы раздавались выкрики не совсем набожного толка:
— Старуха! Перезрелая! Юлианина Еленка!
Речь совершенно точно шла не обо мне. Но о ком, спрашивается? Я поглядела на любимого. Он тоже был заинтригован: забыл про тошноту и пялился в окно.
Карета встала у самых ступеней собора, стража герцога убедила горожан потесниться и дать нам проход. Мы вступили в храмовую прохладу. Здесь тоже было не продохнуть от людей, но причина столпотворения не наблюдалась: ни Предметов на алтаре, ни святых мощей, ни свадебной музыки. Играло обычное вступление к мессе, хор тянул: «Славьтесь, Праматери, славьтесь в веках».
Мы прошагали в передние ряды, отведенные для самых знатных прихожан. На удивление, герцог сел не в первом ряду, а во втором, и нас посадил рядом. Два наиболее почетных стула, выдвинутые вперед и видимые всему собору, занимали какая-то женщина с ребенком. Мое любопытство достигло точки кипения. Мы трое — урожденная герцогиня Надежды, правящий герцог Надежды и лорд Блистательной Династии. И кто же нашелся более знатный, чем мы? Король Шиммери, герцог Ориджин или Адриан могли бы сесть впереди, задницей к нам. Но все они мужчины, а тут упитанная дама. Аланис Альмера восстала из могилы, сильно поправившись в ходе разложения? Минерва набрала фунтов полста весу и лет двадцать возраста? Но Аланис и Минерва бездетны, а эта дама держит при себе сынишку-подростка…
Чем дольше я смотрела, тем больше странностей замечала. Мать была дородна, а мальчонка так худ, будто всю свою пищу отдавал родительнице. Мать держала сына за руку, и в его возрасте это уже не мило, а унизительно. В какой-то миг дама уронила веер. Реакцией воспитанного сына было бы — помочь матери и поднять. Но мальчик растерялся, стал оглядываться в поисках совета. Мать шепнула ему, только тогда он наклонился за веером.
Служба окончилась, принеся спасение от любопытства. Странная пара приблизилась к нам, и Генри Фарвей представил:
— Это моя дочь Эвелин.
— С наследником?
— С женихом. Перед вами лорд Альберт Альмера.
Я превентивно схватила мужа за локоть: только бы не пошутил! Бедному Альберту и так нелегко. Эвелин была настоящей генеральшей: плечистая, грудастая, мощная — откуда и взялась такая в хрупком роду Елены! Альберт едва доставал ей до плеча, а от страха выглядел еще мельче.
— Рада знакомству, — сказала я. — Счастливых лет вместе, пусть Софья обнимает, а Мириам целует.
Любимый задрожал от желания сострить, скрипнул зубами, ценою геройских усилий сдержался.
— Счастья вам, милорд и миледи.
Эвелин ответила по этикету. Голос у нее оказался под стать телосложению: пехотно-строевым. Альберт что-то промямлил, пряча глаза в пол.
— Извините его, — пробасила Эвелин. — Лорд Альберт бывает таким дерзким! Дорогой, будь вежлив с господами.
— Простите, — сказал малец. — Я очень рад знакомству…