Михаил срывал с себя последнюю одежду, чувствуя, как всё внутри него пылает — не от желания, а от тоски, боли, любви и желания быть с ней, слиться в одно целое, забыть всё, что было — и всё, что ещё впереди. В эту ночь для него существовала только она. Он медленно вошёл в неё, обняв крепко, почти не дыша. Она выгнулась навстречу, губы приоткрылись. Движения были неспешными, чувственными. Они не спешили — словно пытались прожить в этих мгновениях целую жизнь. Каждый вздох, каждый поцелуй, каждый жест был признанием, болью и исцелением одновременно.
В комнате, залитой слабым светом от настольной лампы, Михаил и Лариса лежали рядом, прижавшись друг к другу. Их дыхание становилось всё горячее, губы встречались в поцелуях, полных не только страсти, но и глубокого чувства. Словно впервые за долгое время они могли позволить себе быть не бойцами, не заложниками обстоятельств, а просто — мужем и женой.
Он бережно косался её лица, провёл пальцами по шее, скользнул ладонью по спине, и аккуратным движением спустил руку ей между ног. Медленные круговые движения руки Михаила сопровождались приятными стонами. Чем больше скорость, тем чаще стоны. Лариса ответила, прижавшись к нему всем телом, будто хотела раствориться в его тепле. Их поцелуи стали всё смелее, жаднее. Она целовала его жадно, быстро спуская вниз по его телу, наслаждаясь каждым сантиметром его тела, дойдя до самого чувствительного места она на секунду остановилась, и неожиданно продолжила, что спровоцировала тихий, но четкий стон Михаила. В комнате послышался лёгкий скрип старой кровати, сопровождающий их медленный танец тел и чувств. Иногда этот скрип прерывался тихими, прерывистыми вздохами, срывающимися с губ, а иногда шум скрипа кровати и стона Ларисы сопровождал весь дом. Звуки были по всюду, что могло показаться что это слышало вся деревня. Это и называется любовь. Всё было так, как бывает только между людьми, прошедшими многое — но сохранившими тепло и страсть.
Ночь была бурной. В этих объятиях растворилось всё: страхи, тревоги, усталость. Осталась только любовь — настоящая, взрослая, выстраданная.
Когда всё стихло, и их дыхание стало ровным, они лежали молча, переплетённые, под одним пледом. Михаил гладил Ларису по спине, а она, уткнувшись в его плечо, засыпала с улыбкой.
На улице над деревней рассыпались звёзды. А в доме, полном тишины и дыхания, царила ночь, в которой соединились прошлое и будущее.
Михаил поставил на деревянный столик две кружки крепкого чая. Ворон устроился напротив, бросив куртку на скамейку и молча разглядывая сад, в котором ветер раскачивал ветки черёмухи. В воздухе витал аромат распаренной земли, чуть-чуть дыма от печки и весенней влаги.
— Как узнал, где я? — спросил Михаил, поднося кружку к губам.
— Макс отследил твою тачку через базу. У одного нашего общего знакомого — помнишь Петра, с почты? Он теперь частник, сливает инфу за бабки.
— Макс живой, значит… — Михаил выдохнул с облегчением. — А ты?
— А я — как видишь. Пока живой.
Они оба сделали глоток. Минуту молчали, слушая, как где-то за забором завёлся мопед.
— Мы узнали о сходке, — наконец сказал Ворон, глядя в чай. — О той самой. Где Малому велели найти тебя. Это не просто разборки. Кто-то из верхушки «Корда» решил переиграть всю структуру. Им мешаешь ты. И Макс. И… дочь Сивого.
Михаил поднял брови.
— Дочь?
— Она жива. Скрылась сразу после покушения на отца. Мы с Максом нашли её. Девчонка не промах, боится, но держится. Хотим помочь ей уйти. Навсегда.
Михаил молчал. Смотрел в сторону, на еле шевелящуюся листву под утренним солнцем.
— Ты понимаешь, Артём… — тихо сказал он. — Я был готов простить тебе многое. Даже то, что ты когда-то исчез… Но ты наёмник. Киллер. И теперь хочешь, чтобы я пошёл против закона. Снова.
Ворон усмехнулся, без злобы.
— А ты всё ещё веришь, что закон спасает? Или просто не хочешь больше рисковать?
— Я устал. Я — не мессия, Артём. Я не смогу спасти всех. А Лариса… — он посмотрел в сторону дома. — Она чуть не погибла из-за меня. И если я уйду снова — она этого не переживёт.
— Понимаю, — Ворон кивнул. — Я не пришёл требовать. Просто… решил сказать. По-человечески. Мы сами справимся. Если повезёт.
Михаил встал, сделал пару шагов по беседке, потом обернулся.
— Знаешь, как только всё закончится — мне придётся тебя арестовать. Если доживёшь.
Ворон встал тоже. Подошёл ближе. Они смотрели друг на друга — в этих взглядах было всё: обида, уважение, память о прошлом и осознание, что пути уже навсегда разошлись.