Но главное, обнаружилось, что Андрей вообще большой мастер договариваться. Он чуть не кожей чуял собеседника – где кивнуть, где пошутить, где добавить в голос металла, где выдержать паузу – и на любых переговорах выходил победителем. Но «проигравшие», что удивительнее всего, не оставались в обиде. Один такой «проигравший» подсказал, что на соседнем околооборонном и потому постепенно разоряющемся предприятии можно за бесценок брать хороший пластик. Купили пару станков, начали сами штамповать всевозможную отделочную фурнитуру: откосы, уголки, карнизы и тому подобную красоту. Андрей «вспомнил», что он технолог, покопался в литературе и придумал, как придавать дешевому (хотя и вполне прочному – туфтой он не занимался, претило) пластику вид штукатурки, кирпича, бронзы, даже мрамора. А ведь с малюсенького прилавка начинал, с гордостью думал он.
Ему нравилось работать по четырнадцать часов, нравилось крутить в голове возможности и варианты (выбрать этих перевозчиков или этих, или, может, выгоднее поднапрячься и завести свой транспортный отдел?), нравилось придумывать новые направления и копаться в мельчайших деталях уже работающих «механизмов», доводя процесс до «идет как по маслу».
Андрей и в мыслях не держал с ходу стать миллионером. Отработанная с юности привычка к последовательности и постепенности берегла. И от шапкозакидательства, и от дутого самомнения, и от рискованных вложений и проектов. Ему нельзя рисковать, у него – девочки.
«Девочками» он называл всех троих – и Марину, и двух дочерей-погодок. С первых, еще небольших, денег гордый «отец семейства», чувствуя себя героем-добытчиком, непременно носил им всякие приятности. Поначалу приятности ограничивались вкусностями (на большее денег не хватало), потом появилась возможность одеваться не на вьетнамском рынке, а в приличных магазинах (как раз и магазины уже появились). Менялись лишь цены «приятностей», отношение же Андрея оставалось незыблемым: ему ужасно нравилось угадывать желания своих «девочек», будь то новая кукла или поездка к теплому морю.
Но если «приятности» более-менее материальные распределялись честно, справедливо, поровну, то с эмоциями все было сложнее.
Почему-то основная порция родительской любви доставалась старшей, Анжеле. Младшей же, Насте, было суждено оставаться вечно второй: ну растет и растет, и ничего особенного. А вот Анжелочка – гений чистой красоты, умница, мамы-папина радость и общий восторг. Ну ангел, что там! Так иногда бывает, но, вообще говоря, это скорее исключение. Как правило, центром всеобщего обожания становится младший ребенок. Тут же все сложилось ровно наоборот: в старшей родители души не чаяли, всячески ее баловали и во всем потакали, а вот в общих шалостях виноватой почему-то оказывалась младшая.
Собственно, неравномерное распределение любви встречается повсеместно. Разумеется, принято считать, что родители – если они, конечно, хорошие люди – ко всем детям относятся одинаково, никого не выделяя. Но в реальной жизни так, разумеется, не бывает. То есть «никого не выделяют» еще встречается, а вот насчет любви… Сердцу, как известно, не прикажешь, любовь не есть акт волевого усилия. Малейшие различия внешности и поведения приводят к весьма значительной разнице в отношениях. Иногда до такой степени значительной, что вообще поверить трудно. Так, одна милая, интеллигентная, очень добропорядочная семейка сдала в детдом – точнее, в дом малютки, потому что от ребенка отказались, едва родив, – девочку лишь потому, что она появилась на свет темноволосой, а в семье, дескать, все светленькие. Они искренне считали, что ребенка им в роддоме подменили – поэтому заберите! – это, разумеется, куда проще, чем принять то, что ребенок не совсем соответствует ожиданиям (нередко подсознательным) родителей. И волосы не того цвета – лишь самый дикий пример. По большей части перекосы не столь вопиющи, поэтому их стараются не замечать. Все словно бы дружно делают вид, что родительская и вообще родственная любовь всегда распространяется поровну, что мир устроен справедливо.