– Мам, ты на свидание, что ли, собралась?
– Нет, сынок, – Вера чмокнула его в макушку, он привычно увернулся, мол, большой я уже для этих телячьих нежностей, – на работу.
– А чего так наряжаешься? – Он скривился.
Вера вздохнула:
– Работа новая, очень приличная, надо сразу произвести впечатление.
Впечатление она произвела, ничего не скажешь. Народ шушукался и косился так, что в груди ворохнулось давно забытое ощущение собственной неотразимости. Жизнь-то продолжается, вздохнула тихонько Вера, чувствуя, как пересохло вдруг в горле. Глава компании упорно на нее не глядел – вот не глядел, и все тут.
Когда она все же поймала его взгляд – ох, мама моя дорогая! Глаза у него были темно-карие, почти черные, это ж омут какой-то, а не глаза! Как взглянет – под ложечкой сразу сладко и холодно становится. И что тут прикажете делать? К счастью, Андрей Александрович вел себя предельно корректно: «на ковер» не вызывал, не навязывался, вообще как будто забыл о Верином существовании. Только на «паркетах» так же, как в первый раз, упорно на нее не смотрел.
Когда секретарша Ольга сообщила ей о командировке – в Дрезден, подумайте только! – Вера испугалась. Вроде все ясно, и надо бы радоваться, но радоваться почему-то не было сил. Вопреки своему имени она давно уже не верила, что в ее жизни еще будет свет, будет радость, будет любовь. Надеяться – надеялась, но ни любви, ни вере в ее жизни как будто уже не осталось места. А надежда… надежда, как известно, умирает последней.
Перед поездкой Вера не спала почти всю ночь. Только когда в окно начал заглядывать бледный юный рассвет, вдруг пришло решение: ничего не будет. Ни веры, ни любви, ни надежды. Будет легкое, ни к чему не обязывающее командировочное приключение. Маленький праздник. Имеет она право на маленький праздник? Вера приготовилась делать вид, что все в ее жизни в полном порядке, а Дрезден – просто приключение. Она почувствовала себя Одри Хепберн в «Римских каникулах» – и провалилась в сон.
Но принцессу на каникулах изображать не пришлось.
Андрей Александрович был такой милый, такой надежный, такой… свой.
И так трогательно робел, с ума сойти. Весь день они бродили по фантастически прекрасному Дрездену – и хоть бы под руку ее взять попытался! Так и гуляли на пионерском расстоянии. Как школьники, честное слово!
К концу дня у Веры гудели ноги, так что ей даже притворяться не пришлось (ну… почти не пришлось), что нога подвернулась, она действительно подвернулась. От усталости.
Они сидели на теплом поребрике и смеялись, а Вере хотелось плакать. Не потому, что нога болела и уж точно не из-за каблука (хотя туфли были куплены совсем недавно и очень ей нравились), нет-нет. Но ее уже миллион лет никто не утешал. И не помогал. Впрочем, помощь-то ей была, в общем, не нужна, сама привыкла справляться. Но вот чтоб по голове погладили, обняли, да хоть за руку подержали…
Виктор это раньше умел. А потом, когда она стала зарабатывать больше его, как-то сник: зарабатываешь? Ну и отлично. И чего тебе еще? Ах, устаешь? Так сама этого добивалась, достатка тебе хотелось, вот и радуйся.
Вера сидела на поребрике – в самом центре Дрездена, подумать только! – глотала сладкие-пресладкие слезы и улыбалась. Только бы Андрей Александрович не заметил, что у нее глаза на мокром месте! Хотя какой уж тут Александрович, смешно, право слово. Того и гляди на руках в гостиницу понесет!
– Вот стерва! Даже силиконовые гламурные куклы и то безобиднее. У тех хоть мозгов нет, а эта все соображает, и все в свою пользу оборачивает. Мужа себе выбрала – выгодного, не какого-нибудь. Пока достаток был – любила, а как трудные времена настали – подавай ей олигарха. Мерзкая баба! Манипуляторша! – Я не мог сдержать возмущения.
Дьявол смеялся:
– Что, совсем не понравилось?
Я замялся. Вообще-то я не возражал бы досмотреть историю хотя бы до постели. Ну да и так довольно.
– Я так и не понял, я-то тут где?
– Ну так ты еще не все про всех и посмотрел. – Он прищелкнул пальцами и продолжил рассказ.
– Разводитесь? Мам, ты с ума сошла! – Миша швырнул ботинок через всю комнату. – С какой стати переезжать к твоему новому мужу? Да плевать, что там удобнее! Черт бы вас всех побрал с вашими любовями! Ничего, вот будет мне восемнадцать, не удержишь, все равно к отцу вернусь, так и знай!