Вот именно – но. С ночи помнилось то удивительно теплое чувство: я не один, вот человек, который меня понимает и принимает. Это дорогого стоило. Уж как минимум того, чтобы отправиться с «понимающим человеком» в клуб. Так что согласился он, даже не раздумывая. Но, уж конечно, не из-за травки. По правде сказать, насмотревшись уже на то, как отец под действием алкоголя постепенно превращается в не слишком вменяемое, пугающе чужое существо, Миша опасался и наркотиков, даже легких, и выпивки. Но ведь можно же ходить по клубам и обходиться без этих стимуляторов? Ведь можно? В самих-то развлечениях ведь нет ничего дурного?
Впрочем, довольно быстро обнаружилось, что бокал коктейля или косячок отлично избавляют от мучительных мыслей и внутренних метаний между отцом и матерью. Оказалось, что совершенно не обязательно между ними выбирать. Можно и не выбирать, можно быть самому по себе. Весело и приятно.
Настя вон не заморачивается ни из-за отцовских попыток ее воспитать, ни из-за родительского развода, ни из-за того, что у нее теперь мачеха – подумаешь, проблема! Про Мишину мать говорит, что она «ничего, нормальная тетка, а впрочем, все по фигу, пока есть возможность из дома сваливать, лишь бы не запирали».
Вот бы мне такую легкость, думал Миша, с восхищением глядя на веселый пофигизм сводной сестры. И ведь, что самое важное, легкомыслие вовсе не означает глупость! Кем-кем, а дурочкой Настю точно не назовешь.
– Брось ты уже над папочкой своим трястись, как клуша над тухлым яйцом, – говорила Настя, когда, маясь после очередной пьянки головной болью, Миша начинал себя казнить за равнодушие к отцу, за нарушенные обещания, практически предательство (почему-то мрачные самоуничижительные мысли посещали лишь с похмелья, словно бы головная боль открывала для них специальную дверцу). – Ему-то на тебя насрать.
– Он меня любит! – злился поначалу Миша. – Я же помню, как он со мной всегда возился!
– Ну и возился, это ж пока ты мелкий был, – объяснила Настя. – Как с куклой. Типа мое продолжение и все такое. Мой папуля вон тоже, пока мелкие были, с нами обеими возился, это мамахен сразу на Анжелке почему-то сосредоточилась. А папуля сперва разницы не делал, это уж когда подросли и стало ясно, что Анжелка – деловая колбаса, вся в него, а я попрыгунья-стрекоза, ни в мать, ни в отца, ни в проезжего молодца. Ну папуля тогда тоже на нее весь переключился, а меня побоку. И твой такой же, на черта ты ему сдался. Мать твою любит до сих пор, потому и бухает без перерыва. А может, и ее не любит, а просто в обиде, что его кинули. Проигрывать никому не в кайф.
– Но я же так ничем ему и не помог, – сокрушался Миша. – Если бы я, как обещал, переехал к нему, помог пить бросить, он работал бы, человеком бы себя чувствовал…
– Мелкий ты, – снисходительно трепала его по голове Настя. – Наивный. Пить бы он от твоих уговоров бросил, ага три раза! Или скорее уж тебя бы грохнул, когда ты между ним и бутылкой встал бы. Бемц сковородкой по башке – и нет Мишеньки. Твоему папаше, братец, не пять лет, он вообще-то большой дяденька. И свою жизнь себе сам выбрал. Понял, Микки? – Она почти сразу начала называть его Микки, а он не возражал, даже не спрашивал, почему это, ну, Микки так Микки, прикольно.
Чем дальше, тем больше правды виделось Мише в словах легкомысленной, но совсем даже не глупой Насти. И тем больше находилось причин, чтобы отложить очередной визит к тому, кого еще совсем недавно он считал самым важным для себя человеком.
Тот, кто хочет что-то сделать, – ищет способ, кто не хочет – причину. Миша не знал этой поговорки, а и знал бы – что бы изменилось?
Скучал ли он по отцу? О да! Но скучал по тому доброму, веселому, заботливому папе, который читал ему книжки, рассказывал о первых космонавтах и объяснял непонятные параграфы по физике. Этот же, сегодняшний, с мутными глазами и мятым серым лицом, казался чужим. Он то кидался к Мише с пьяными поцелуями, то бычился угрюмо: «Продал отца, щенок! Такой же, как мамаша твоя! И тебя купили за тридцать сребреников!» Правда, со сковородкой пока еще не кидался, но, как ни крути, Настя была права.
Ее мир, легкий, веселый, бездумный, был куда привлекательнее. Тем более что пока был не слишком доступен. Ну раз, ну два раза в неделю можно заявить «отца поеду навещу». Но не каждый же день. Ничего, мечтал Миша, вот поступлю в университет, начну жить отдельно, тогда и повеселюсь как следует. О данном отцу обещании «переселиться к нему, как только стукнет восемнадцать» он старался не вспоминать. В конце концов, отец и в самом деле взрослый уже дяденька и давно вырос из того возраста, когда его надо за ручку водить. А до старческой беспомощности еще не дорос. Так что отцовская жизнь – это его выбор, а Миша тут совершенно ни при чем. Права Настюха, ох, как права.