Временами, обычно после расставания с очередным бойфрендом – да ну его в пень, опять придурок попался! – на сводную Мишину сестренку нападала мрачность. Точно забыв о роли заводилы и центра вселенной, которую она играла на любой тусовке, Настя забивалась в самый темный угол в очередном клубе и угрюмо пялилась в ближайшую стену. Миша, щурясь от слепящих сполохов цветомузыки, отыскивал сестру – в левой руке неизменный стакан с коктейлем, в правой столь же неизменная сигарета, – обнимал, гладил по голове и чувствовал, как сердце сжимается от жалости. Настя взглядывала на него глазами потерявшегося ребенка, прижималась, точно прячась от чего-то, и говорила, говорила, говорила.
С детства чувствуя себя «вечно второй», она пыталась бороться за внимание родителей любыми способами. А раз нет возможности переиграть старшую сестру в «хорошести», значит, надо быть плохой. Самой плохой. Раз не получается вызывать восхищение, значит, будем вызывать досаду. Все лучше, чем безразличие.
Изначальная задача – борьба за родительское внимание – за безуспешностью попыток как-то подзабылась. Чем хуже, тем лучше – стало самоцелью, постепенно превратив Настю в сущую оторву. Она куролесила на ночных улицах с байкерскими компаниями, зависала в клубах, пробовала разнообразные «вещества» и столь же разнообразных, сколь и случайных мужчин. Ночевки в «обезьяннике» (подумаешь, папуле опять придется раскошелиться!), фотографии на грани пристойности, пьяные выходки и, разумеется, множащиеся лавиной слухи, которых было в десять раз больше, чем реальных происшествий. Как оно всегда и бывает.
Насте было наплевать, правду о ней рассказывают или врут. Ей нравилось злить отца. Тяжелых наркотиков она, впрочем, избегала. Слишком рано ощутив одиночество и собственную никому не нужность, Настя панически боялась любой зависимости. Главное в жизни – никого и ничего не любить, ни к кому и ни к чему не привязываться. Временами она даже сбегала на пару-тройку дней в какой-нибудь санаторий поглуше: без выпивки, без мужчин, даже без сигарет – просто чтобы убедиться, что ни одна из этих потребностей еще не стала неодолимой, не превратилась в удушающую петлю.
Почему отец не запер ее, не отправил в какую-нибудь закрытую школу или лечебницу в какой-нибудь Англии или Швейцарии? Трудно сказать. Быть может, чувствовал свою вину? Или, как в бизнесе, списал младшую дочь со счетов, как издержки производства? А может, надеялся: перебесится – образумится? Или все сразу. Деньги давал без возражений (точнее, выделил пару личных счетов «на разграбление»), адвокатов предоставлял, когда она влипала в очередную историю, временами пытался «воздействовать на мозг» – чего же больше?
Да и Настя вроде бы большего не ждала. А что тоска временами нападает, так ведь нечасто и ненадолго. Ах, жизнь проходит? Да идите к черту, жизнь вообще дорога в один конец, болезнь со стопроцентно летальным исходом. Так было бы из-за чего беспокоиться. Еще пара коктейлей да косячок позабористее – и тоску как рукой снимет, проверено.
После одного особенно буйного загула Миша, продрав глаза, обнаружил себя в незнакомой квартире. Оно бы и ничего, такое уже случалось, у Насти была масса знакомых, у которых можно было заночевать, но… Такое, да не такое. Рядом спала Настя. Без ничего. Ч-ч-черт! Миша знал, что Настя предпочитает спать голышом: она не раз о том говорила. Но – в одной постели?! И на нем самом – он нервно сглотнул – одежды не больше. То есть ноль.
Стоя под душем в обшарпанной, с ржавыми потеками ванне, Миша мучительно пытался вспомнить: было что-то? не было? Ч-ч-черт! Докатился! Строго-то говоря, Настя ему, конечно, не сестра, даже вообще не родственница, так что вроде бы, даже если что-то и было, ничего в этом особенно ужасного, наверное, и нет. Но это – «строго говоря». В мыслях-то он о ней иначе как о сестре никогда не думал. Мерзость! Мерзость.
Пора завязывать, короче.
– Чем дальше в лес, тем толще партизаны, – констатировал я, стараясь не глядеть на ухмыляющегося дьявола.
– А что это ты так встрепенулся-то? Прям дева невинная. Монашка посреди борделя, – издевался он. – Даже до самого интересного не досмотрел.
– Куда уж интереснее. – Меня передернуло. – Жуткая семейка.
– Да ладно тебе, жуткая. – Дьявол скептически хмыкнул. – Семейка как семейка. Думаешь, хоть у кого-то хоть где-то хоть что-то по-другому? Снаружи-то у всех все всегда, ну почти всегда, прилично, а по углам-то, по углам-то – все шкафы, и в каждом, только приоткрой – скелет скалится.