Я долго смотрю в ответ.
- Где Серафим?
- Скоро придёт. Что ты сегодня увидел?
- Коридор, - щёлкаю пальцами правой, вспоминая подробности. - Он до половины покрашен в зелёный, знаешь, как в больницах.
- Да, верно, - она манит меня наверх, локтем прижимая к себе первый том «Дон Кихота». - Я тоже там была.
- Родион мне говорил.
- И всё?
- М?
- Больше он ничего не сказал? - она звенит ключами, открывая комнату с коробками. Забытый глаз блестит у кассы.
- Эм, - слишком долгая пауза. Одноглазая смеётся.
- Не слушай его. Ты молодец, уже за месяц выбрался в коридор. Знаешь, я пью воду полгода, но всё ещё там.
- Но я... - мне нечего сказать.
- Старайся дальше. Мы с Сером в тебя верим.
Огненный ангел лично верит в меня. Нет, это не так важно. Я не должен быть таким воодушевлённым, не должен пытаться что-то доказать...
Точно не должен, вернувшись домой, запираться и пить воду в одиночестве.
Опустошив две трети бутылки, я падаю на кровать. Комната размывается, правая рука направляет меня к свету. Но это не тот свет, что я видел в прошлый раз. Он белый, абсолютно стерильный и больно режет глаза.
В нос бьёт неприятный запах спирта. Пытаюсь пошевелиться, но конечности что-то держит.
Ремни, понимаю я.
Надо мной склоняются люди в медицинских масках. В руках, обтянутых резиновыми перчатками, блестят острые инструменты. Это они связали меня. Врачи. И сейчас они сделают кое-что похуже.
Слишком больно глазам. Приходится зажмуриться и слушать, но звуки смазаны. Неразборчивые слова, звон металла и плеск воды. Я жду ужасной боли, но её нет, и снова нет, и я наконец решаю приоткрыть один глаз.
И вижу свою правую руку на металлическом подносе.
Остальное тело онемело, я чувствую лишь её. А они уносят её от меня. Дёргаюсь, пытаясь вырваться, но вместо этого от тела отрывается сознание. Я лечу за своей рукой, парю над операционным столом, над врачом в белой маске. Он идёт быстро, сжимая поднос.
Зрение мутится. Я вижу дверь, ту самую железную дверь. За ней - ступени, тёмная комната. Напротив - окно. Каждое движение отдаётся только в сознании, и я лечу вперёд. Я должен узнать, где они держат мою руку, должен найти её, вернуть.
Моё сознание разбивает стекло. Снаружи темно и холодно. Я вижу водонапорную башню и тёмные окна домов. Это последнее, что я замечаю, перед тем как проснуться.
Пустая бутылка перекатывается по полу. Я поднимаюсь на ноги и с трудом подавляю приступ тошноты. В окне светятся звёзды. Рука болит, и пить, страшно хочется пить... По инерции тянусь к ручке двери правой ладонью, и только потом понимаю, что она всё ещё там. В этой больнице или лаборатории.
На кухне Лида с бутылкой воды. Она вскидывает брови и говорит.
- А я хотела взломать дверь или вызвать полицию.
- Что? - выдыхаю через пересохшее горло. На большее сознание не способно.
- Я думала, ты умер. Ты проспал больше суток.
Я...
Нет.
Она закрывает бутылку и быстро уходит. Я снова остаюсь один.
Значит, я потратил целые сутки на сон про докторов и водонапорную башню.
Надеюсь, оно того стоило.
- В городе десятки водонапорных башен, - говорит Серафим.
Мы снова собрались в баре. Передо мной на столе ничего нет - Серафим узнав про целые сутки сна, запретил мне пить воду. Он, кажется, нервничает. Остальные в напряжении. Родион пытается кусать губы, одноглазая вертит в пальцах стакан.
- Я не знаю, существует ли карта, на которой они все отмечены. Придётся искать, наверное, слишком долго, но...
- Но это зацепка, - перебивает его одноглазая. - Лучшая. Такой у нас ещё не было.
Я начинаю улыбаться. Серафим смотрит на меня.
- Да, молодец. Правда, ты мог умереть или сойти с ума. Передоз - страшная штука.
- Всё нормально, - отвечаю я.
- Просто будь осторожнее. Майя не рассказывала тебе, что случилось, когда на выпила слишком много?
Все за столом опускают глаза, и только Серафим всё смотрит на меня. Отрицательно мотаю головой.
- Тогда расскажу я. Слушай, это очень...
Но я не успеваю узнать эту загадочную историю.
Дверь бара отлетает внутрь и бьётся о косяк.
На пороге стоит человек в чёрном. В одной руке у него стальной щит, в другой дубинка, лицо закрыто шлемом. В забрале отражаемся, как в зеркале, все мы. Наши широко открытые глаза, чёрный провал рта Родиона, пальцы Вадима, судорожно сжимающие стакан.
И только Серафим смотрит спокойно, слегка прищурившись. Я успеваю заметить это и... Это последнее, что я успеваю.
Потому что Серафим опрокидывает стол.
Столешница больно врезается мне в бедро. Вадим сгибается пополам - кажется, его ударило по животу. Звенит стекло, шума больше, чем от полиции, ворвавшейся в бар. Но Серафима, кажется, ничего не беспокоит. Он выходит вперёд и уверенно, как всегда, кричит: