Я обнаружила в кухонном шкафу пачку лапши.
– Эм, смотри, – я протянула ей пачку.
– Что это? – Эмили запрыгнула на стол рядом со мной, выхватила у меня пачку и стала вертеть в руках.
– Это лапша. Мать такую себе варит. – Я узнала красную упаковку и маленькие палочки внутри, потому что видела, как мать засыпала их в кастрюлю. Готовила она довольно редко, а если и готовила, то никогда с нами не делилась. Сметала все сама, до последнего кусочка. Если мать бралась за стряпню, от нее всегда исходил странный сладкий запах, и обычно она потом ничего не помнила. – Подумает, что сама съела, даже и не заметит.
Я была уверена, что смогу сварить лапшу, хотя Эмили сомневалась. Нам удалось зажечь конфорку, но пользоваться плитой я не умела и уронила на нее полотенце, которое тут же вспыхнуло. Заверещала пожарная сигнализация.
– Ой, боже мой! Ой, боже мой! Бетти! Бетти! – Эмили верещала еще громче, чем сигнализация. – Она нас убьет! Останови это!
Мать никогда не убирала на кухне, и та была совершенно загажена. Рядом с плитой громоздились пустые коробки из-под пиццы, и они вспыхнули вслед за полотенцем. Я стояла как зачарованная, глядя на огонь. Кухня начала заполняться дымом. От горящих коробок занялись шкафы над ними. Эмили дергала меня за руку.
– Сделай же что-нибудь! Ой, боже мой! Что-нибудь!
Я схватила ее за руку, и мы со всех ног бросились в нашу комнату, захлопнули за собой дверь, закрыли ее на задвижку и, забравшись в кровать, свернулись, вцепившись друг в друга. Эмили всхлипывала, уткнувшись головой мне в плечо. Вскоре где-то вдалеке завыли сирены, потом стали приближаться.
– Пожарные! – раздался громкий мужской голос.
За этим последовал грохот, треск, перекликающиеся мужские голоса. Мы выскочили из кроватки и спрятались в стенном шкафу. Казалось, мы просидели там, дрожа, несколько часов. По квартире прогрохотали тяжелые шаги, и великан в синей форме распахнул дверь шкафа.
– Господи. – Великан медленно выдохнул, глядя на нас, а мы с ужасом таращились на него снизу. – Давай сюда, Джон. Здесь дети.
Я смутно помню, что происходило потом. В памяти отпечатался только ужас от суматохи и мелькания незнакомых лиц вокруг. Мы с Эмили держались друг за друга, не отпуская, и не могли ответить ни на один вопрос, даже не говорили, как нас зовут. Пока врачи осматривали и ощупывали нас, какие-то другие люди пытались выпытать, кто мы такие и, самое главное, где наша мать.
Мать найти не удалось, а мы ничего не знали. Она не возвращалась три дня, а когда вернулась – дверь была заклеена желтой полицейской лентой. Нас неделю держали в больнице, но она ни разу не позвонила и не навестила. Служба опеки не собиралась нас отдавать. Из больницы нас отправили сразу в приемную семью, к Рутам.
Во всех газетах печатали фотографии нашей спальни и спальни матери, а ниже, в той или иной форме, вопрос: как они выжили? Ответ был простой – у меня была Эмили, а у нее была я. Сама не знаю, как это нам удалось, но как-то удалось. С тех пор ничего не изменилось: мы по-прежнему выживали вдвоем, и я не знала, как привести кого-то со стороны в наш мир. Несмотря на то что мы находились на попечении Рутов до окончания средней школы, они так и не смогли проникнуть в наш закрытый мир. Однако мне хотелось, чтобы с Томасом получилось иначе.
Я уже не раз думала о том, чтобы сказать Эмили о нем, но как только собиралась с духом, у нее начиналась очередная темная полоса. Пока она пребывала в настолько подавленном состоянии, что необходимость почистить зубы вызывала у нее слезы, говорить с ней о Томасе было бы бесчеловечно. И я ждала, когда появятся хоть какие-то признаки улучшения.
Надежду подпитывали мимолетные проблески прежней Эмили: иногда, возвращаясь с работы, я обнаруживала, что она вымыла все в квартире до блеска, приготовила замысловатый ужин и накрыла стол на двоих. В эти короткие периоды нормальности она всегда проявляла особую заботу: готовила именно то, о чем я мечтала вслух накануне, а квартиру убирала в особенно тяжелые для меня дни на работе. Увы, надежды всегда оказывались недолговечными. Назавтра или через день она удалялась в нашу неприкосновенную кровать, закрывала жалюзи, закутывалась в одеяла и замирала. Переставала даже принимать душ и практически не разговаривала.
Я рылась в памяти, ища тот момент, когда Эмили оставила попытки жить нормальной жизнью и отдалась страданиям. Казалось, так я сумею понять, что пошло не так, и исправить, снова заставить ее бороться, и поэтому продолжала копаться в памяти с маниакальным упорством. Попытки повторялись снова и снова, но из раза в раз поиски оканчивались неудачей.