Когда мы жили с матерью, она запирала нас в спальне и исчезала на несколько дней. Это Эмили догадалась, как избавиться от сыпи, от которой у нас болели и чесались ляжки. Мы по несколько дней ходили в переполненных подгузниках, но боялись снимать их, потому что единственный раз, когда рискнули это сделать, мать пришла в ярость. Она схватила проволочную вешалку, которой била нас, и добавила новых жгучих рубцов поверх старых. Как-то мать оставила в нашей комнате большое красное пластиковое ведро, и Эмили стала снимать подгузник и садиться на него. Я последовала ее примеру, и ведро стало служить нам туалетом. Пока одна из нас сидела на ведре, вторая слушала у двери – не зазвенит ли ключами мать. Но мать почему-то не разозлилась, увидев, что мы пользуемся ведром, и разрешала нам раз в неделю выливать его содержимое в унитаз. Когда мы перестали сидеть целыми днями в собственных испражнениях, сыпь на ногах прошла. Нам по-прежнему приходилось терпеть запах, но это было уже легче.
Некормленые, мы коротали часы взаперти вдвоем и заполняли их сами, как умели: рассказывали всякие небылицы о вымышленных родственниках, смешили друг друга. Но нашей любимой игрой была игра в маму. Я знала, что Эмили любит, когда ее гладят по волосам, и, изображая маму, клала ее голову к себе на колени и гладила, напевая про себя. Когда мы менялись ролями, Эмили рисовала у меня на спине круги и картинки, как нравилось мне, пока не засыпала. Мы придумали тайный язык, чтобы мать не могла нас понять. Мы пели и кривлялись друг перед другом в кровати, чтобы не было скучно. Когда кончалась еда, мы, голодные, прижимались друг к другу, как щенки, чтобы не замерзнуть.
Голод не давал заснуть, и мы застревали где-то между сном и явью, то погружаясь в полуосознанные видения, то выныривая на поверхность. Иногда нам виделось одно и то же, мы вместе дрейфовали на грани сна.
Позже, после того как нам исполнилось пять, мать начала выпускать нас из комнаты. Мы никогда не видели мир за пределами четырех стен спальни, и небольшая квартирка показалась нам целой вселенной. В тот момент мы не знали, что она станет нам тюрьмой, и были потрясены и очарованы. Спальня матери находилась по другую сторону гостиной, дверь туда всегда была заперта. Мать строго запретила нам выходить из нашей комнаты.
– В мою спальню нельзя. Не сметь, – объявила она. – Поняли меня? Только попробуйте – запру вас и никогда больше не выпущу.
Мы кивнули.
– Когда вы здесь – ведите себя тихо. Если кто-то вас услышит – еще ремня получите. Я не шучу. Поняли? – Она влепила мне оплеуху.
– Да, я поняла, мама. Все поняла. Мы будем тихо, – пролепетала я.
Она обхватила лицо Эмили ладонями и заглянула ей в глаза:
– А ты что молчишь, принцесса? Будешь вести себя тихо, если я тебя выпущу?
Эмили кивнула и, покосившись на меня, взяла мою руку, но мать дернула ее в сторону.
– Смотри на меня и отвечай. Я твоя мать. Что ты на нее оглядываешься? Говорить умеешь или совсем тупая? Говорят, из двойняшек всегда одна умная, а другая дура. Значит, дура – это ты.
Эмили расплакалась.
– Заткнись! Прекрати сейчас же. Господи, вечно она скулит! Вот хоть у сестры поучись, она-то не плачет, умеет быть сильной. А на тебя смотреть противно. Знаете что? Марш обратно, в свою комнату, обе.
Мы поскорее шмыгнули обратно к себе. Я обнимала Эмили, пока та беззвучно всхлипывала, боясь еще больше разозлить мать. Казалось, мы упустили свой шанс на свободу, но прошло всего несколько дней, и мать снова открыла дверь и повторила свои приказы. На этот раз мы выдержали испытание, и она стала временами выпускать нас, уходя. Мать включала нам телевизор и каждый раз повторяла одно и то же:
– Не выключайте. Пусть работает, пока меня нет. Будут стучать в дверь – не отвечайте. Что бы ни случилось. Неважно, кто это и что говорит. Рот на замок и сидите тихо. Жалюзи не поднимать. – Она подошла к окну в гостиной и ткнула пальцем в жалюзи. – Они всегда должны быть закрыты. Всегда. Если узнаю, что кто-то из вас двоих нарушил мои правила, – изобью обеих.
Потом она уходила – иногда на несколько часов, иногда на несколько дней, мы никогда не знали на сколько. Телевизор заворожил нас: новые голоса и лица, столько всего, о чем мы даже не подозревали. Там показывали людей с кожей другого цвета, не такой светлой, как наша. Мы сидели на полу и неотрывно смотрели на экран, словно загипнотизированные. Нам стало легче коротать время взаперти в ожидании матери, потому что мы узнали о существовании другого мира и придумали себе новые игры.