13. Эпилог
Прошел год.
В космическом пространстве сквозь млечную дымку летит круглая и зеленая, как арбуз, Земля. Она несется нам навстречу. Все ближе, ближе… Уже можно различить Европу, похожую на тонконогую овечку, пьющую воду из Гибралтарского пролива…
…Все заметнее большие города, изрезанные радиальными и кольцевыми трещинами улиц. Мадрид, Париж, Берлин, Варшава, Минск… Но нам нужна Москва, и только она – вся в лучах расходящихся магистралей, в дыму заводов, в чаду автомобильных пробок. А в Москве нам нужен проспект Мира. Вот он, вырвавшись из узкого русла Сретенки, ширится и течет к окраине мимо Рижского вокзала, мимо ВДНХ… Но вернемся к Садовому кольцу, отыщем неприметный прямоугольник, стиснутый домами. Нам туда – в «Аптекарский огород», к пестролистым купам, окружившим старинный пруд…
…И вот перед нами пруд с темной кофейной водой, с желтыми кувшинками, с неровными берегами, поросшими осокой, крапивой и рогозом. На берегу, у самой воды – странная старая ива. Ее ствол похож на туловище огромного ископаемого ящера, вытянувшего длинную шею высоко вверх. Но что это? Откуда-то из-под ствола вьется легкий дымок. Неужели кто-то посмел бросить окурок в заповедном месте? Проверим – раздвинем траву, присмотримся! Не может быть! У самой земли к коре, подобно ласточкину гнезду, прилепилась крошечная хижина, сложенная из щепок и веточек, обмазанных глиной. Крышу ей заменяют брошенные внахлест клочки полиэтиленового пакета, а вместо печной трубы торчит обломок пластмассового мундштука. Он-то и дымит. В хижине есть дверь, сделанная из спичек, скрепленных проволокой. Откроем и заглянем внутрь…
…Там, в глубине хижины, виднеется очаг, сложенный из мелкой гальки. Горит огонь, и кипит вода в котле – винтовой пробке от маленькой коньячной бутылки. За столом, сделанным из спичечного коробка, сидит крошечный Кирилл, бородатый, как Монте-Кристо. Орудуя осиным жалом вместо шила, он чинит ботинки, сшитые из обрывка плащевки. Рядом с ним Юлия, обернутая с японским изяществом в шелковый лоскут. Она мерно качает люльку – кедровую скорлупку, подвешенную на тонких жилках к верхним балкам, – и поет:
В скорлупке спит крошечный младенец, укутанный в белый лепесток. Рядом с Юлей, положив брудастую морду на лапы, дремлет серый дог. Тот самый, исчезнувший! Внезапно пес открывает красные глаза, вскидывается и гулко лает. Дверь хижины медленно отворяется. Юля пугается и закрывает собой младенца. На пороге возникает страшно обросший человек с посохом. Одет он в невероятные лохмотья, похожие на маскировочный халат снайпера.
– Вы кто? – хрипло спрашивает Кирилл, сжимая в руках секиру – обломок безопасной бритвы.
Но тут из густой бороды выглядывает веселое морщинистое лицо.
– Дедушка! Ты жив! – вскрикивает молодая мать, не веря глазам.
– А что мне сделается?
Дадим нашим героям несколько минут для счастливых возгласов, объятий, поцелуев, гаданий, на кого похож Лизочек.
– Как вы нас нашли?
– Я же старый грушник! – усмехается старик. – Долго к вам шел! Чайком не угостите?
– Конечно!
Кирилл идет к белому мешку, от которого тянется толстая веревка, оканчивающаяся желтым картоном с надписью «Липтон». Художник, как хворост, берет в охапку чай и бросает в кипящую воду. Юля тем временем накрывает на стол и ставит вместо чашек пневматические пистоны, а в качестве угощения – земляничину размером с дыню. От праздничной суеты просыпается Лиза и звонко кричит, наполняя сердца счастьем новой жизни.
Четвертая часть
Фантомные были
Голая прокурорша
1. Железная Тоня
Моя хорошая знакомая Антонина Сергеевна Афросимова была следователем по особо важным делам. «Важняк»! Или, если хотите, «важниха». Меня с ней свел один художник – Кирилл Подрамников. Тоня была очень хороша: высокая шатенка со строгими глазами. Но знаете, есть женщины, которые относятся к своей красоте… Как бы это объяснить? Попробую… Вам, конечно, приходилось выбирать себе костюм? Тогда вы меня поймете! Вы ищете пару или тройку, чтобы ходить на работу, допустим, в школу. Я когда-то работал учителем, поэтому такой пример мне ближе. Примериваете – и он вам впору, подходит по цвету, даже по цене, но сидит при этом… Как выражались во времена моей юности, чересчур фасонисто. Тем не менее вы его берете, надеваете и отправляетесь в школу, но вам кажется, будто коллеги-педагоги, даже ученики, лукаво отмечают «фасонистость» обновки, перемигиваются, мол, наш-то ботаник, оказывается, пижон! И вы начинаете стесняться этого костюма, надеваете его все реже, реже и наконец вешаете в дальний угол шифоньера на радость моли…