Фантомные были

И голубушка не отказала:

Готический камин огнем ярится,
Доспехи наспех сброшены в углу,
Голубоглазый странствующий рыцарь
В мой замок постучал и зван к столу.
Перепелов анжуйским запивая,
Расскажет он, желанием томим,
Как позвала его Земля Святая,
Как тяжек крестный путь в Ирусалим,
Как сарацины саранче подобны,
Как хитроумен вождь их Саладин,
Как на песке легли костьми безгробно
Все те, кто не дошел до палестин…
А на рассвете, замок мой покинув,
Он в сердце верном унесет с собой
Мою гостеприимную вагину
И робкий, терпеливый анус мой!

– Ах, какая тонкая аллюзия, какое целомудренное бесстыдство! Совершенно новое слово в поэзии отрицательных аффектов, свежий взгляд на сакральность телесных практик. А какая, господа, изысканная интертекстуальность! Мир прерафаэлитов, увиденный глазами де Сада или Генри Миллера, мир, осложненный двойным, нет, тройным кодированием! Конечно, шокирующий эротизм Грешко, могучий трагизм ее бесстыдства, перерастающий в манифест «желающей машины», – все это уходит корнями в семейную драму, пережитую автором. Я говорю о разрыве с мужем, нашедшим в сенях стихи своей откровенной жены. Вспомним Софью Андреевну, отыскавшую за обивкой кресла рукопись «Дьявола», что в конечном счете и заставило Толстого бежать из Ясной Поляны! Но в нашем случае бежал от жены и двух детей оператор машинного доения Николай Александров. Знаю, Ангелина, вы закончили недавно новый цикл, навеянный этой трагедией. Как он называется?

– «Беспостелье».

– Ах, как точно, как вкусно: «Беспостелье»… «Бес постелья». Ах, какая лукавая инвариантность! Как тонко, как звонко! Пожалуйста, что-нибудь из «Беспостелья»! Порадуйте, матушка!

И матушка порадовала:

Десятый класс. И я хмельная в стельку.
Ночной спортзал. И шепот твой: «Ложись!»
Я думала, ты мне сломаешь целку.
А ты сломал мне жизнь!

– Вы вместе учились? – участливо поинтересовался Лобасов.

– С первого класса… – всхлипнула поэтесса.

– Ай-ай-ай! Ну что ж, дорогие радиослушатели, на этой щемящей ноте мы закончим нашу встречу с самой яркой и загадочной русской поэтессой из маленького города Вязники. А вы, Николай, если слышите нас, будьте мужчиной, вернитесь в семью! Разве можно из-за либидиозных манифестаций социального тела бросать жену и детей? В эфире была передача «Из какого сора…» и я, ее бессменный ведущий Сэм Лобасов. Через неделю мы снова встретимся и поговорим в этой студии с Великим магистром «Ордена манерных куртуазов» Виктуаром Бабенчиковым. Услышимся!

Снова зазвучала классика. На сей раз «Карнавал зверей».

– Вы знаете эту Ангелину Грешко? – спросил Жарынин.

– Знаю…

– Она действительно огурцами торговала?

– Никакими огурцами она никогда не торговала, – рассердился Кокотов. – Она старший научный сотрудник Музея восточных культур. А стихи за нее пишет муж…

– Оператор машинного доения Николай Александров?! – усмехнулся режиссер.

– Какой, к черту, оператор Николай Александров! Нет никакого Николая! Витька Бабенчиков за нее и пишет. А Сэмка Лобасов пиарит. Это он придумал про Вязники…

– Зачем?

– Он живет с бывшей Витькиной женой – Лизой, а у той двое детей от Бабенчикова. Надо кормить. Вот они и сочиняют…

– Ловко! – благосклонно кивнул Жарынин. – Ну, выскочит на сцену мужик и пробубнит какую-нибудь рифмованную похабщину, и что? Ничего особенного. А вот если выйдет милая вязниковская училка в очочках и голоском стеснительной отличницы отчердачит про гостеприимную вагину… Это ж совсем другое дело! Помните что-нибудь из Грешко?

– Да так… кое-что…

– Прочтите!

– Ну… если вам так интересно… – пожал плечами Кокотов и, подвывая, продекламировал:

Мы с тобою коллеги. Столы наши в офисе рядом,
Вместе ходим на ланч, вместе курим: короче, друзья.
Но я жажду отдаться тебе на столе биллиардном,
Полированный кий от нездешних оргазмов грызя!