— Тут да. Но они часто вспыхивают. От грусти и следа не остается. Порою — взрываются.
— Надо думать.
— Вот, скажем, поэт Андрей Белый собирался вызвать на дуэль Валерия Брюсова, тоже московского поэта. Знаете за что?
— Откуда мне знать.
— Они по-разному смотрят на глубину и тайну мира.
— Да, это серьезная причина, чтобы стреляться. Но откуда про это знаете вы? Неужели об этом пишут в газетах?
— Белый сам нам об этом рассказывал. Мне и моей подружке Дарье, тоже смолянке.
— Смоланк? Что это?
— Смольный. Так в Питере называют наш институт.
— А, понимаю.
— Мы сидели за столиком после поэтического вечера. Белый размахивал руками. Не человек, а пламень.
— Ну, поэт!
— Знаете, чем он нас поразил? Целый час он упоенно рассказывал нам с Дашей об атомах, о том, как они взрываются, и как вслед за этим весь мир тоже готов расколоться… И еще он говорил о том, что рано или поздно появится человек, который найдет способ эти атомы взорвать.
— Это поэтическое преувеличение. — Уэллс снисходительно улыбнулся. — Атомы не могут взрываться.
— А вот Белый считает, что могут.
— Атомы — это мельчайшие частицы вещества, крохотные кирпичики, простейший строительный материал. Они столь малы, что там нечему взрываться. В каждом, правда, есть какое-то уплотнение. Его недавно обнаружил в своих опытах наш Резерфорд. Он назвал их ядрами. А вокруг — порхают крохотные электроны. И все. Мельче ничего не бывает.
— Неужели? А знаете ли вы, что по этому поводу говорит упомянутый мною Брюсов?
— И что же?
— Что даже внутри крохотного электрона что-то есть. Более того, там могут оказаться целые миры. По-своему даже бескрайние.
(Словно оправдывая этот поворот мысли, Брюсов позже изложит эти свои догадки стихами: «Быть может, эти электроны — миры, где пять материков, искусства, знанья, войны, троны и память сорока веков! Еще, быть может, каждый атом — Вселенная, где сто планет; там — все, что здесь, в объеме сжатом, но также то, чего здесь нет. Их меры малы, но все та же их бесконечность, как и здесь; там скорбь и страсть, как здесь, и даже — там та же мировая спесь. Их мудрецы, свой мир бескрайный, поставив центром бытия, спешат проникнуть в искры тайны и умствуют, как ныне я; А в миг, когда из разрушенья творятся токи новых сил, кричат, в мечтах самовнушенья, что Бог свой светоч загасил!»)
— Что ж, это дьявольски смело. Настолько, что действительно — хоть на дуэль вызывай. Это восхитительно, черт возьми. Вы поразительная женщина, Мария. Я таких еще не встречал.
— Ну, я-то здесь при чем? А вот Белый, словно соревнуясь с Брюсовым, этого мотива тоже коснулся. Он нам бормотал такие строки… Дайте вспомнить… Ну, допустим, так: там взрывы, полные игры, таят неведомые вихри… трам-там огромные миры в атомных силах не утихли… Представляете? Не утихли. Да и не хотят утихать.
— Мой бог, какая у вас память! — Уэллс смотрел на девушку почти с восхищением. — И какой английский. Мне тут делать нечего.
— Да, там, в глубине, целые миры. Представляете? Масса атома ничтожно мала, это понятно, но если ее помножить на квадрат скорости света, то… Подумайте, сколько там энергии? А если ее освободить… Вытащить… О!
— Освободить, да… Святый Боже, откуда вы это знаете?
— Формула Эйнштейна.
— Вы слыхали про Эйнштейна? — От изумления Уэллс перешел на свистящий шепот.
— Ну да. У нас пару раз выступал московский профессор Умов, физик. Как он зажигательно рассказывал о новейшей науке! Он и сам поразительный — вдохновенное лицо и ореол летящих волос. Девчонки сплошь в него влюбились.
— Физик? В Институте благородных девиц? Диковинная страна.
— К нам много интересных людей заглядывали. Даже Шаляпин однажды пел.
— Послушайте, Эйнштейн — это молодой парень. Ему лет тридцать. И вы уже о нем… Конечно, он гений, но…
— Ну, тридцать — это не мало. Это уже солидно.
— Почти старик, да? — Уэллс усмехнулся. — Впрочем, для вас, для вашей юности… А что же тогда обо мне говорить?
— Ну, мужчина в любом возрасте интересен. А что касается взрывов, то Белый так и сказал — атомная бомба. Сказал и вместе со стулом подпрыгнул! Ежели кому-то удастся ее сделать и взорвать — то сразу море погибших… Море огня и крови…
— Бомба? Атомная? — Уэллс нахмурился. — Море огня? Вы рассказываете ужасные вещи.
— А вы напишите про это роман, и ваши страхи испарятся.
— Роман?
— Англичане ведь сильны в технике. Какой-нибудь англичанин, талантливый малый, открывает путь к океану этой энергии. Что из этого получится?