— Трудно сказать. Когда Роджер Бэкон в тринадцатом веке взорвал свою первую горстку пороха, можно было думать, что люди немедленно используют эту взрывную силу для приведения в действие машин. Но это им в голову не пришло. А вот пушки пришли. Знаете, как выглядели первые пушки?
— Нет. Не доводилось видеть.
— Это были такие стянутые обручами деревянные трубы.
— Неужели? Но выглядит мило. Как-то по-деревенски.
— Именно. Но скоро научились отливать из металла.
— Итак, война?
— Скорее всего. Да еще какая! Вся Европа может заполыхать.
— Бр-р! — Мария поежилась. — Надеюсь, моя родина этого избежит.
— Каким образом? — поинтересовался Уэллс.
— Граф Толстой, — сказала Мария. — После его проповеди русские не захотят воевать. Напротив, всех других будут призывать к миру.
— Мысль трогательная. — Уэллс задумался. — Какая-то своя правда в ней есть.
— Я почти уверена в этом.
— Русская нравственная проповедь и отказ от войн. Почему бы нет? Вы удивительное создание, Мария. Сколько же там у вас писателей, сколько поэтов! И каких! О, мой бог!
— О, если бы вы видели и слышали Александра Блока!
— Я понял. Придется собираться в Петербург.
«Милый дядечка, — подумала после беседы Маша Закревская. — Знаменитый, а как просто держится. С ним легко. Не так уж плохо иметь такого мужа. Яркая жизнь. Шумная. Литераторы, журналисты, умные споры… А в те дни, когда это утомит, — затворническая. Загородный дом. Тихие беседы за ужином. А возраст? Не так уж он и стар. Впрочем, он наверняка женат…»
Она живо припомнила вечерний чай в саду их поместья под Черниговом. Ей было тогда лет двенадцать. У взрослых зашел разговор о генерале Мещерском, жившем в соседнем имении. Когда-то в молодости он отличился в сражениях под Шипкой и Плевной, потом жил в деревне, овдовел. И вдруг прошел слух, что он обвенчался с восемнадцатилетней девицей. Это стало предметом пересудов у окрестных жителей. Соседи, собравшиеся за самоваром у Закревских, почти единодушно осуждали престарелого генерала, которому всего-то было слегка за пятьдесят. Вспоминали картину художника Пукирева «Неравный брак», на которой высушенный, нарумяненный старец во фраке и при орденах стоит перед священником вместе с юной и грустной девушкой. Язвительных и даже гневных слов было сказано немало. Но итог разговору неожиданно подвела тетка Варвара, всегда отличавшаяся резкостью и жесткостью суждений. «Бросьте этот слюнтявый сироп, — сказала она. — Старый, старый! У знаменитых мужчин возраста не бывает».
Уэллс думал несколько иначе: «Прелюбопытная особа! В самое сердце ткнула. С такой общаться — как в омуте купаться… Освободить энергию атома! Сумасшедшая мысль. Но ведь и простая. Как это ему она в голову не пришла?» И еще он понял, что за роман этот он, видимо, засядет. Завязка проста: ученый парень из Кембриджа открывает заветную дверцу — тропинку к энергии атома. И сразу — невероятная цепь событий. Европа охвачена необычной и грозной войной, кровь, огонь, ужас… Париж и Берлин в дымящихся развалинах. Сам открыватель этой чудовищной силы — в дикой растерянности, в отчаянии, он терзается, не находит себе места… Он непрерывно думает, как загнать джинна назад в бутылку. И с горечью убеждается, что это невозможно. Обратного пути нет. Ну, допустим… А дальше? Какие уроки из собственного страшного падения извлекут люди? Способны ли извлечь? Или уже заранее обречены?
Да, писать про это надо. Тут не любопытство, не просто игра. Все куда серьезней. Конечно, это потребует напряжения ума и нервов. И все же интересно попробовать. Не завтра, конечно. Надо закончить статью о фабианском социализме. Два начатых рассказа на столе. А вот через месяц-другой… Да, кстати… Неплохо бы включить в число героев какого-нибудь русского. Это будет правильно. Брызжущая идеями Мария поймет и оценит. Вот только какую ему отвести роль? Изобретать что-либо он вряд ли будет. Это не самое сильное у русских. Постойте, а не он ли попробует вытащить людей из моральной пропасти? Ведь кто-то должен взять на себя миссию духовного спасения Европы после пожара. Да и спасения всего мира. Нравственный камертон. Из страны Толстого. Девица права — откуда еще ожидать? Я даже догадываюсь… Да, я знаю, как его назову… Фамилия мне ясна — Каренин. А имя? Что-нибудь евангелическое. Скажем Марк. В целом звучит неплохо — Марк Каренин.
Месяца через два в Вест-Энде, у входа в Гаррик-клуб, Уэллс столкнулся с дипломатом Платоном Закревским. Оба приподняли шляпы.