***
В полдень, поевший и отдохнувший, я вернулся на стену, чтобы увидеть, что лагеря сборного войска нубийцев больше не существует — город остался с нами один на один.
— Гонцы от Менхеперресенеб были? — поинтересовался я у Иамунеджеха.
— Нет, мой царь, последний был три дня назад, сообщил, как ты помнишь о сожжении целой пристани с тридцатью лодками проклятых нехси.
— Это он молодец, — повторил я, — правильно понял мой приказ. Иамунеджех, ты лучше его знаешь, чем я. Что можно ему подарить такое, чему он будет больше всего рад?
Воин задумался.
— Менхеперресенеб — честолюбивый человек, которому больше всего нравится общественное признание, чем сама материальная награда, — наконец ответил он, — так что мой совет, любую награду, которую захочет дать ему твоё величество, лучше вручать при большом стечении людей.
Это было весьма ценное знание, поэтому я поблагодарил военного, что поделился им со мной. Он низко поклонился, затем извинился, сказав, что пора кормить крестьян.
— А мы их ещё не отпустили, что ли? — удивился я.
— Нет, мой царь, — удивился он, — твоего приказа ведь на это не было. Мне их разогнать? А то жрут без меры, скоты.
— Погоди, — я почесал подбородок, посматривая на городские стены, — пожалуй, они нам ещё пригодятся.
Кивнув, он пошёл распоряжаться о еде. Я же стал вспоминать, как в Средневековье обрушали стены, и навспоминал достаточно, чтобы улыбнуться. Наконец у меня появилась идея, что можно делать дальше.
— Мой царь, от твоей улыбки у меня холодный пот начинает течь по спине, — признался Меримаат, находившийся рядом, — каждый раз, когда ты улыбаешься, происходит что-то плохое.
Я рассмеялся от его шутки.
— Ты прав, мой юный друг, — повернувшись, я похлопал его по плечу, — на закате солнца собери совет, я поведаю им свой план.
— Будет сделано, мой царь, — склонил он голову.
Было, конечно, странно после той запомнившейся всем казни, что Меримаат и Бенермерут — оба прекратили называть меня просто Менхеперра, перейдя на более официальное именование, но это был их выбор.
Когда все военачальники собрались после захода солнца у меня в шатре, я почти всю ночь рассказывал, что хочу от каждого, выслушивал замечания, предложения, но главное мы сделали. Военачальники поняли, для чего я хочу заставить всех крестьян и свободных легионеров рыть траншеи, узнав при этом новое для себя слово, и заверили, что прямо с утра начнут претворять в жизнь мой новый план.
И правда, когда на следующий день пришёл проверить, как идут дела, я с удовлетворением увидел, как зигзагообразные траншеи зазмеились в сторону города. На его стенах было видно очень много людей, которые не понимали, что мы затеяли. Лучники пытались достать до копающих, но, поскольку траншеи были глубокими, а землю выбрасывали в сторону города, кроме самого факта проведения земляных работ, враг не видел ничего. Но, разумеется, они понимали, что ничем хорошим это для них не закончится, а потому предприняли атаку на копателей, однако сразу наткнулись на наших копейщиков, которые стали выныривать из глубоких переходов, вступая в сражение, а затем из лагеря по безопасным траншеям в бой были переброшены и лучники. Враг дрогнул и, теряя раненых, вернулся в город, а ещё через два часа на стене появилось белое полотно. Противники, видимо, решили не досматривать, чем закончится это рытьё земли в их сторону, и я не мог их винить.
***
— Великий царь Верхнего и Нижнего Египта, — обширная делегация из двадцати глав самых богатых семейств города рухнула на колени, стоило мне только прибыть на колеснице на переговоры. Я ещё даже не подъехал, а они уже сидели на коленях, лбом упёршись в землю.
— Вон как запели, — хмыкнул я, спускаясь с колесницы и подходя ближе к ним, — а месяц назад даже разговаривать со своим царём не хотели.
— Великий царь, прошу милости для твоих заблудившихся во тьме детей, — не очень натурально запричитал старший из них на отличном египетском, и я понял, что это просто спектакль для красивого зрелища.
— Ты встань и иди за мной, — тыкнул я в него пальцем и, когда он, ничего не понимая, поднялся, в сопровождении охраны отвёл его за границу общей слышимости.
— Мой царь, — он подумал, видимо, что его отвели на казнь, и попытался снова упасть, чтобы поцеловать мои ноги.