Лёгкими спичками осыпались с оперы строительные леса. Задрожала земля, из-под здания повалил дым.
Потом медленно, как во сне, та часть крыши оперы, что была над сценой, разделилась на лепестки. Этого с улицы никто не мог рассмотреть, но слышен был лязг и грохот жуткий. Уже собралась огромная толпа самых бесстрашных и любопытных существ в мире – качибейских зевак. Пахло гарью, качибейцы охали и свистели, иностранцы тоже что-то щебетали на своём птичьем языке, хохлушки крестились, поминая попеременно то бога, то чёрта. Беспризорники, не теряя времени, таскали кошельки.
Со скрежетом выдвинулась вверх и возвысилась над Качибеем ракета Туманского. Включились вдруг рупоры на столбах и стали передавать на весь Качибей голос Соломона.
А Соломон пел:
На Садовой Беня жил,
Беня мать свою любил.
Если есть у Бени мать,
Значит, есть куда послать.
– Хоть бы что приличное, – возмутился какой-то интеллигент, но был зацыкан окружающими.
Ой, лимончики, вы мои лимончики…
Толпа дрогнула, заволновалась. Здание оперы и площадь перед ним трясло уже нешуточно.
Вы растёте не в моём саду…
Замер весь город. Перестали плакать младенцы, умолкли птицы, остановились трамваи. Застыли в воздухе дирижабли, оборвались нестройные голоса патефонов. Где-то далеко, в балтском направлении захлебнулись и утихли коммунарские орудия, штурмовавшие подступы к Качибею. Люди забыли дышать.
И тут грохнуло.
Нечеловеческий звук прошёл такой волной, что отступил прибой по всему качибейскому побережью. Чёрный дым сплошным покрывалом накрыл Качибей, и город пропал, растворился во тьме.
Кажется, прошла вечность, прежде чем дым рассеялся.
Оглушённые, чёрные от сажи, красными глазами смотрели люди на руины, бывшие только что оперой. Один только Данька смотрел в небо, с которого сыпал серый пепел.
Сейчас
Бес названия
«Так. Во первых меня зовут Марик и ни каких вариантов.
Бабушка инагда зовёт меня Марочкой. Звучит наркомански и я угораю когда Ба так говорит. Одно временно меня выбешивает, что Марочка звучит как Ларочка. Девчачье имя.
Я могбы запретить ей. Сказать не делай так Ба никогда незови меня этим наркоманским девчачьим именем. Но немогу. Она стирала мои засратые пелёнки и ночей неспала. Она лично забрала меня у аиста. Отчистила меня от капустных листьев.
Это я только начал перичеслять.
Ещё, много чего, думаю понятно.
С каким лицом я пришёлбы ей чтото запрещать. Только просить. Попросил не звать меня Марочкой «в обществе» (так говорит Ба: в обществе). Ещё попросил не называть меня «зайкой».
Она инагда забывает. Зовёт Марочкой. Или зайкой. Тогда я закатываю глаза и делаю «такое лицо» и она извиняется и покупает мороженное. Нухоть чтото.
Марковкой Ба зовёт меня когда хочет потдеть. Или если я в чёмто провинился. Однажды я назвал её в ответ бабкой. Она ужасно расстроилась.
Во вторых напиши внезу своё Имя.
И втретьих: Я СЕРЬЁЗНО.
PS. Страусы».
При чём здесь страусы?
В этот раз записка получилась ещё более идиотской, чем обычно. Но иногда приходится делать идиотские вещи, чтобы достичь разумного результата.
Марик вырывает листок из тетрадки. С обратной стороны написано «Семнадцатае октября». И ещё: «Домашняя работа». Буквы не такие кривые, как в записке, – аккуратные, одна к одной. Ещё бы. Их он писал не на эскалаторе в метро, а дома, сидя за бабушкиным столом, под строгим бабушкиным взглядом. Взгляд не настоящий, а с портрета, где она молодая, с отпадной причёской и крахмальным воротничком.
Дальше на обратной стороне листка пусто. Написать очередное стрёмное сочинение про осень он не успел.
Эскалатор почти закончился и время тоже.
Марик смотрит на записку. Вроде бы всё на месте и ровно так, как должно быть. Даже «Семнадцатае октября» и «Домашняя работа» на обратной стороне. Даже слово «засратые», за которое он бы получил по ушам от бабушки. Прости, Ба. Так нужно.
Всё на месте. Не хватает только названия. У всякого серьёзного документа есть название. «Заявление». «Объяснительная». «Отчёт».
Он мог бы написать «договор». Или «контракт». Но лишняя откровенность вредит в таких делах. Поэтому он пишет наверху крупно и совсем уже криво «БЕС НАЗВАНИЯ».
То что надо. Буквы сплелись в узор, сцепились, нетерпеливо перешёптываются, готовые вести хоровод.