Сказать, что мы расставались в тревоге, — почти ничего не сказать.
И у меня снова не вышло сказать пару важных слов Карле — хоть по её взгляду я и понял, что об этом она знает и так.
Мы проговорили дольше, чем рассчитывали: за окнами уже совсем стемнело. Наступили самые сумерки, истинно вампирское время — а значит, Нагберт, скорее всего, уже вовсю общался с теми, с кем общался.
И мы услышим только часть…
Впрочем, что-то мне подсказывает, что мы в любом случае услышали бы только часть.
А наш принц, которому уже давным-давно было пора спать, даже не пытался отправиться в спальню.
— Вы ведь не станете укладывать меня в постель, как младенца, прекрасные мессиры? — спросил он невероятно кротким тоном, сделав нестерпимый взгляд милого котёночка или открыточного эльфа. — Вдруг я окажусь чем-нибудь полезен?
— Хорошо, мессир, — сказал я. — Только ведите себя как можно тише.
— Ну что ж, — сказал Индар. — Послушаем, что происходит в покоях короля.
Он погасил лампу и открыл то самое «ухо» около камина, но в кабинете мы ровно ничего не услышали. Мы переглянулись — и отправились проверять все «уши» подряд. И здорово-таки удивились, услышав довольно энергичную беседу в гостиной.
Я был почти уверен, что разговаривать Нагберт будет через зеркало. Но его собеседник находился в его гостиной во плоти — мы отчётливо слышали, как он расхаживает по комнате, скрипя половицами, и как шелестит его балахон.
Балахон! Святого наставника! Ну не дамское же платье.
— … должны понять, дорогой Нагберт, как мне будет тяжело это продавить, — говорил медовый, отлично поставленный голос. Точно наставник. Если даже не Преподобный или Законоучитель. — В окружении Святейшего Отца нашего уже сложилось некоторое мнение. И на продвижение этого мнения выделены средства.
— А вам случалось общаться с Гэлисом, святой человек? — сварливо спросил Нагберт. — Он туп и упрям, припадочная скотина. И если вобьёт себе что-нибудь в башку — демона с два его кто-нибудь переубедит! Корону на эту голову они хотят… а убеждать этого барана мне! Не Хаэле, не Преосвященным, не вам даже — мне ведь, многогрешному.
— Вам не привыкать, — с уважением, в котором почти не слышалось иронии, сказал наставник.
— Ах, спасибо Святейшему Отцу! — злобно воскликнул Нагберт. — Мало мне было Рандольфа, который считал себя попеременно то князем ада, то наместником Творца! Послушайте, наставник, ну дайте вы выбирать тем, кому потом здесь работать! Неужели это недостаточный аргумент?
— И вы хотите бастарда? — брезгливо спросил святоземелец.
— Я хочу мальчишку! — Нагберт даже не пытался скрыть раздражение. — Девятилетнего щенка. Ребёнка, который слушается взрослых, приёмного сына моего старого товарища и коллеги. Мальчик у меня, можно сказать, на руках вырос, я вообще проблемы не вижу. Вдобавок — ну вы же знаете, что он впрямь сын Рандольфа, на этот счёт есть личные распоряжения Рандольфа, да ещё и доведённые до Святейшего Отца. К чему же тут… бастард, бастард… если король его лично признал, да ещё утвердил бумаги в Святой Земле?
— А в результате на улицах начнут болтать, что на троне сын придворной потаскухи, — процедил наставник.
— И короля! — заорал Нагберт. — Как вы не поймёте?! Не припадочный Гэлис, которого полоумным только ленивый не зовёт, а хорошенький ребёнок. Всё, мол, впереди. О чём речь! Мы успокоим народ, а власть будет в нужных руках. Мне-то чем доказать Святейшему Отцу, что я работаю на церковь Сердца Мира и Святой Розы хоть даже в адских безднах, будь всё неладно?!
— Святейший Отец не одобряет споров, — сказал наставник. — Не надо как лучше. Надо как велено.
Но нотка некоторой неуверенности в его голосе всё-таки прозвучала.
— Послушайте, — устало сказал Нагберт, — приходите завтра на обед. Официально. Как наставник посольства Святой Земли, как мой духовник — всё равно. Я покажу вам мальчишку. И вы спокойно сообщите Отцу Святейшему, что наш будущий король — послушный ребёнок. У которого вдобавок никого, кроме меня, не осталось.
— А ваш духовник из Святой Земли не вызовет подозрений? — спросил наставник.
— У кого? — скрежетнул Нагберт, рассмеялся, видимо. — У моих людей? Или у простецов?
— Болтают о послах с побережья, — сказал наставник холодно.
— Ах, об этих… — с такой интонацией машут рукой и делают гримасу. — Они не послы. Фарфоровый офицерик и его ординарец, Кукла прислала их охранять нашего, так сказать, диктатора, — и снова скрежещуще хохотнул. — А Норфин — всё. Уже не диктатор. Уже без претензий. Отдал мне регентство, умиляется: ах, юный владыка, будущее Перелесья… Будет мне служить, как пёс. Поймите, наставник: я уже всё сделал! Это было дико сложно, но я справился в одиночку, а вы тут… Да в бездну! Всё брошу, уеду в Заозерье, куплю виноградник, наплюю на вас на всех, пропади всё пропадом… всюду неблагодарность!