— Островитянам? — удивился Рэдерик. — А, да… нет, они же простецы… Мессир Нагберт, леди Люнгера… Может, Иерарх, но тут я не знаю.
— Зачем Нагберту вас убивать, если он станет регентом? — удивился я.
— Не знаю, — сказал Рэдерик грустно. — Просто я так чувствую. Мне очень… плохо… страшно, когда он рядом. Почти больно.
— С чутьём спорить грех, — сказал Барн.
— Поэтому не уходи, — сказал Рэдерик.
И Барн так на него взглянул, что я понял ясно: никуда он не денется.
Потом мы ждали, когда вернётся Индар. Вернее, я ждал: мне нужно было страшно много всего с ним обсудить. Вся шайка, включая Норфина, его головорезов, Люнгеру и Вэгса, видимо, тоже болтала с газетёрами, нас никто не трогал. Блаженные минуты отдыха.
Барн и Рэдерик взялись обучать щенка его собственной кличке. Подманивали его кусочками подсоленного хлеба: «Дружок, Дружок!» Хлеб не слишком интересовал сытого кутёнка, но к Рэдерику он бежал радостно и охотно — и заваливался на паркет, неправильно и некультурно для будущей серьёзной собаки подставляя голое розовое пузо для поглаживаний и почёсываний.
— Эк он быстро с тобой сдружился, ваше высочество, — говорил Барн. — Другого щенка от мамки возьмёшь, так он долгонько скучает, плачет. Они ведь тоже понимают, хоть и собаки, что от родной души их забрали.
— Бедный Дружок, — очень ласково говорил Рэдерик, гладя собачий живот. — Грустно тебе, да? Мы потом сходим к твоей маме на псарню, вот и будет веселее…
А щенок лизался и изо всех силёнок крутил хвостом: Рэдерик ему страшно нравился, нравился до полного восторга. Глядя, как принц играет с собачкой, я легко мог себе представить, как к нему выходили мыши. Каким-то образом он грел зверей, грел, привечал…
С людьми у него так не выходило.
Какая-то очень особенная степень благости, если это она.
Я сидел в глубоком кресле у окна. Весёлые голоса и тявканье щенка меня успокаивали, казалось, что всё в порядке, тепло, безопасно… и, кажется, сказывалось то, что я уже много ночей спал урывками: глаза закрывались сами собой.
И сознание уплывало в сон, стоило опустить веки. Расслабился.
— Мессир Клай хочет поспать, он устал, — заметил принц. — Пойдём в другие покои, мы ему мешаем.
— Нет, — сказал я, встряхиваясь. — Оставайтесь, ничего. Я так. Мне спокойнее вас слышать.
Они остались, но начали играть заметно тише. А я потянулся, вытянул ноги и даже обнаглел до того, чтобы прихватить на кресло вышитую диванную подушку. И устроился фантастически удобно.
Не буду спать, подумал я. Просто спокойно посижу, а то от беготни нет спасения ни днём, ни ночью. Я думал это очень здраво, но когда осознал, что стою на перроне в нашей столице — не удивился ни на секунду.
Карла обнимала меня, не заботясь о всяких любопытных типах вокруг… впрочем, перрон моего сна был пустынен, только поезд стоял под парами, поодаль дожидался Барн с чемоданами, а на подножке вагона почему-то сидел Индар, не призрачный, а фарфоровый Индар в форме перелесского гвардейского капитана. Вроде мы с ним в разных армиях, но в одном чине. Забавно.
А Карла гладила меня по щеке — и я таял от тепла её ладони и медового запаха её волос.
— Ты ничего не забыл? — строго спрашивала она. — Точно всё взял?
— Так точно, никак нет, рад стараться! — дурачился я.
Карла смеялась и сердилась:
— Ты все книги собрал? И «Записки о неживых созданиях», и «Сумеречную защиту»?
— И «Узлы душ», и «Трактат Межи», — кивал я.
— Да при чём здесь! — фыркала Карла. — Я тебе о чём? О щитах! Вот где огарки свечек Ависа?
Я растерялся:
— Не помню…
— Бестолочь. У Барна спроси. Барн, куда их благородие огарки сунул?
— У меня огарки, леди, — ухмыльнулся Барн. — Только мало их.
— Ладно, — сказала Карла, хмурясь. — Скажешь: «кровью Карлы», понял? «Покинь мир, заклинаю кровью Карлы». Это — верное, я спрашивала.
Во сне она разрезала себе ладонь и рисовала прямо на мне, поверх кителя — ту самую нашу розу, которой я прикрыл её в первый день, когда нам вместе пришлось гнать адских тварей. Во сне я целовал её окровавленную ладонь — и каким-то образом понимал…
Кровью Карлы.
Олгрен, старый прибережский вампир, вот тоже говорил: щит — кровью Карлы.
Вопрос: почему мне это снится.
Предчувствие?
Я успел подумать, как удивительно понимать во сне, что видишь сон, — и тут сон разлетелся вдребезги. Надо мной низко наклонилось отвратительное существо, нечто вроде громадного мохнатого таракана из чёрного дыма, но с лицом Нагберта, и прошипело: