И проснулся в золотистом мареве летнего вечера, когда закат уже вот-вот — продрых весь день. И не снилось ничего, и ничто не мешало, и мутная дурнота прошла бесследно — будто вся эта история с ловушкой Нагберта мне приснилась.
А они на мне оставили только рубашку и кальсоны, и притащили подушки, и укрыли пледом, и перешли в гостиную — оттуда я слышал только приглушённые голоса. Дали раненому опомниться.
Я встал и оделся, чувствуя острую благодарность. Фарфоровому или нет — мне надо было прийти в себя, спасибо, друзья, что позволили. Сделали ведь всё возможное, чтобы меня оградить: я видел, что они сняли ковёр и нарисовали вокруг дивана даже не щит, а целый крепостной вал. То-то Нагберт не попытался добить меня во сне.
Они услышали, что я проснулся, и пришли.
Барн обрадовался ужасно:
— Как чувствуешь-то себя, ваш-бродь? Живой?
Я трепанул его по плечу:
— А что, когда я вломился, был здорово бледный? Всё в порядке, братец, не волнуйся.
Барн благодарно рассмеялся над этой глупой шуточкой, и Рэдерик рассмеялся — и он был заметно рад. Зато Индар стоял, скрестив на груди руки, опускал ресницы, изображая прищур, и, видимо, очень жалел, что не может вздёрнуть одну бровь.
— Собираешься ругаться? — спросил я его.
— Ругаться?! — Индар мотнул головой, у его фарфорового тела не хватало возможностей, чтобы изобразить всё негодование и весь сарказм в мой адрес. — Да тебя выпороть бы! Или мордой в угол, на горох! Как?! Как, тринадцатый круг, ты ухитрился так влипнуть, не постигаю! Оставил Барна с принцем — свистни любого солдатика Норфина, не шляйся один, очевидно же! Ты ведь понимаешь, что тебе просто дичайше повезло?!
— Понимаю, — сказал я.
Душа у меня пела. Мне повезло. Меня хранила её любовь. Я знал, что она почувствовала. Я знал, что от неё были этот блаженный покой, это тепло и этот внутренний свет. Не говоря уж о том, что она меня снова спасла.
— Ему ещё и смешно! — возмутился Индар. — Дураки — народ весёлый!
— Спасибо, Индар, — сказал я. — Спасибо, дружище.
— Ни стыда у иных, ни совести! — фыркнул он. — Неужели не понимаешь, что жив только чудом?
— Понимаю, — сказал я. — Понимаю даже, каким именно.
— Ага! — радостно сказал Барн с ухмылкой от уха до уха. — Она ж о тебе справлялась, ваш-бродь. В зеркало, — и, видимо, догадавшись, что я тут же подумал, добавил: — Не вышло разбудить-то тебя. Жизни из тебя много хлебнул этот гад. Так леди сказала, что после позовёт.
— Огорчилась она? — спросил я, тут же теряя доброе расположение духа.
— Обрадовалась, — съязвил Индар. — Сам-то посуди…
— Ладно, — сказал я. — Нате меня, ешьте. Виноват. Впрямь свалял дурака. Индар, а Нагберт помалкивает? Любопытно, как он всё это объяснит.
— Не станет он объяснять, — сказал Индар. — Сделает вид, что ничего не произошло. А что? Тебя атаковали? Демон? Этот демон, что ж, был подписан? Ошейник с бирочкой был на нём, как на дамской собачке? Нагберт скажет: у всех нас тут множество врагов. И что ты ответишь?
— Логично, — сказал я мрачно. — Ладно. Я сделал кое-какие выводы. Послушайте меня, прекраснейшие мессиры. Это, может быть, не касается только вас, мессир Рэдерик, а остальных… Барн, ты всегда, понимаешь ли, всегда должен находиться рядом с принцем! Постоянно! Это ваша общая безопасность. Вы, получается, прикрываете друг друга. Это раз.
— А два? — спросил Барн.
— А два — Индар, — сказал я. — Мы с тобой, Индар, приговорены. Я — точно, ты — ну, я так думаю. Ты, конечно, можешь попытаться подлизаться к Нагберту, но, предположу, он уже сделал выводы. Мы тут очень, очень, очень неудобны, не нужны, для Нагберта почти опасны. Он решил, что нас надо грохнуть. И давай мы с тобой, аристократишка, поблагодарим Вседержителя, что первым подвернулся я.
— Почему? — искренне удивился Индар.
— Потому что тебя в аналогичной ситуации он бы убил, — сказал я.
— Нет! — возмутился Индар. — Я же…
— Ты же тоже лич, — сказал я. — И если тебя ловят одного, не помогут тебе ни сила, ни опыт. Потому что Нагберт натаскал тварей на кровь. Конкретно на кровь. А кровь мы дать не можем.
— А ты? — спросил Индар хмуро, с некоторым даже недоверием.
— А меня хранит Карла, — сказал я. — Совсем, совсем особый случай. Мессир Олгрен рассказывал, что это древняя и очень редкая защита, которую может поставить только женщина-некромантка.