— Славные новости, Клай, — сказал Норфин, кивком ответив на моё приветствие. — Вот что значит за дело взялся профессионал! И денег нам для армии добыл, и снабжение помаленьку налаживается. Связь с провинциями восстанавливаем… у Серого Брода и в Лексовых Пущах, конечно, неспокойно, и с Заболотьем надо что-то решать… Но уже линия есть, вот что важно.
— Нагберт — молодец? — спросил я.
— Молодец, — Норфин поскрёб пятернёй в затылке. — Не думал, что так о нём скажу, но чего уж теперь… молодец! За один вечер разгрёб бумаги эти проклятущие! И банкиры перед ним навытяжку стоят, только что честь не отдают — вот так-то с ними и надо… а я не умею.
Я слушал — и мне почему-то было его остро жаль. Сам не вполне понимал почему, но…
Видимо, потому что Норфин уже верил, что дела налаживаются, — и в лучшее, наверное, верил. И я думал, как ему будет больно, когда всё снова жахнется с дребезгом… почему-то не сомневался, что жахнется, только ещё не понимал, как именно.
Норфин не знал, что Нагберт проклял заболотцев и пытался меня убить. Не знал, что его собственная смерть тоже у Нагберта в планах. Не знал, что коронация может обернуться и Божьим чудом, и полным кошмаром… и чудом-кошмаром разом. В общем, у Норфина были все основания для оптимизма. Я слегка позавидовал и сказал:
— У меня к вам дело, мессир маршал. Необходимо поговорить с Лиссой. Насчёт тех бумаг, помните? Какие-то странные вещи там, в бумагах… может, она объяснит.
— Ты, конечно, поговори, — сказал Норфин, не сомневаясь ни минуты ни в том, что я имею право с ней поговорить, ни в том, что он имеет право разрешить. — Дело-то государственное. Вон послы-то зачастили. Самого Иерарха ждём, как подумаешь… тут уж надо, чтобы ни на волосок не промахнуться, чтобы всё было чисто.
— Точно, — сказал я. — У нас тут такие новые сведения обнаружились, будто Рэдерик — законный наследник. Подписано самим Рандольфом.
Норфин просиял:
— Да ты что! Ну ведь и здорово же всё складывается, один к одному! Ты погоди, я сейчас коменданту крепости черкну записку…
Он написал пару строк на своей визитке и дал её мне. «Фэрис, предъявитель сего — посол из Прибережья, с ним принц, проводи их к этой Лиссе из дома Рассветных Роз, по делу», — и подпись. Хороший почерк, нормальный почерк военного, чёткий и прямой, без всяких завитушек и перечёркиваний.
— Спасибо, — сказал я. — Сразу сообщим, как только что-нибудь узнаем.
Норфин кивнул и улыбнулся.
А я ушёл, и на душе у меня скребли кошки. Чёрные призрачные кошки, похожие на материализованные проклятия Индара.
Дождь почти перестал, сыпал мелкой водяной пылью, и Барн поднял нашу костяшку — покатать Рэдерика. А нам с Индаром подали мотор с королевскими гербами, ведомый одним из солдат Норфина. Ну да, красиво. Роскошный выезд: Барн с принцем — верхом, Рэдерик — в дождевике с капюшоном и в полном восторге, а мы с Индаром изображаем таких важных особ, что можно обалдеть. Я нацепил ордена, а Индар — настолько пижонский костюм, что сливочный сюртук Нагберта просто в счёт не шёл сравнительно.
Чтобы в крепости ни у кого даже тени сомнений не возникло, что мы имеем право делать всё и задавать любые вопросы.
Дружка пришлось временно поручить смотрителю псарни. Рэдерик, которому не хотелось расставаться со щенком, утешился, познакомившись с его мамкой — а мы снова поразились, как быстро наш принц находит с животными общий язык. Миг — и он обнимал крупную и статную легавую, шёлковую и прекрасную, всю в золотистых крапинках, а она вылизывала Рэдерику лицо и ерошила волосы дыханием.
— С мамой Дружок не будет скучать, — сказал Рэдерик, когда мы уходили.
Собаки сидели рядом и смотрели ему вслед. Мне показалось, что они великолепно всё поняли: и что их принц вернётся, и что он их любит. Даже щенок вздохнул, но остался на том месте, где Рэдерик его оставил.
Не чудеса дрессировки, нет — да Рэдерик и не смыслил в дрессировке охотничьих собак. Глубокое понимание, почти нечеловеческое.
И потом Рэдерик уже был оживлён, почти весел, и костяшка ему нравилась, и он с удовольствием глазел с седла на заплаканный дождём город.
Площадь у Резиденции Владык уже выглядела как нормальная городская площадь. В карауле стояли парни в гвардейской форме с золотыми веточками — фронтовики, но кто станет разглядывать! Прохожие, несмотря на скверную погоду, ходили по площади и останавливались поглазеть на нас — главным образом на костяшку. Какой-то храбрый мужик даже выкатил тележку под полосатым зонтиком, чтобы продавать горячее кавойе с мёдом.
Город за эти дни опомнился и встряхнулся. Патрули Норфина всё ещё контролировали улицы, но теперь мы ехали мимо открытых лавок. В трактирах и кондитерских горели огоньки, чтобы было уютнее в пасмурный день. Горожанки в дождевиках и под зонтиками тащили корзинки с едой, чей-то пожилой лакей в форменной ливрее и под зонтиком выгуливал мокрую лохматую собачку. Нам встречались конные экипажи и даже моторы. Столица Перелесья уже не казалась склепом, она оживала — и это должно бы было радовать меня, но почему-то не радовало.